Как только случай представился, я расстегнул ремень и отцепился от рамы грузовика.

Он взял с места как раз в тот момент, когда я закончил свой маневр, упал на спину, но не успел откатиться в канаву.

Грузовик проехал надо мной, открыв звездное небо. Я улыбался.

Я спасен. Я на свободе. Я во Франции. Ночь сверкала огнями.

Скатившись на дно канавы, я выл от радости, не в силах остановиться.

В ходе этого рассказа я слишком часто жаловался на невезение — не повезло с рождением, не повезло с политической историей и трагедией войны, не повезло с шальными пулями и ракетами, словом, я так часто жаловался, что теперь просто обязан признать, что во Франции судьба проявила ко мне щедрость.

Пройдя два дня пешком, мучимый голодом, я зашел в приграничную деревню попить воды из источника, и тут мое внимание привлекли странные лозунги:

«За права незаконных иммигрантов», «Забастовка в церкви Св. Петра», «Голодаем ради смягчения несправедливых законов».

У церкви из темного камня манифестанты в джинсах и майках выкрикивали лозунги, размахивали табличками и агитировали прохожих. Несмотря на мой посредственный французский, я быстро понял, что эти люди выступают против правительства, за легализацию группы иностранцев, которые заперлись в ризнице и добровольно обрекли себя на голод и жажду. Встав на паперти, активисты не пускали внутрь силы порядка, которые хотели выгнать иммигрантов не только из церкви, но и из Франции.

Я стал искать, кто у них заводила, и заметил некоего Макса, высокого, длинноволосого, бородатого, жилистого парня лет тридцати, с серебряной серьгой в правом ухе.

Когда силы порядка сдались и снова погрузились в машины, я бросился к нему и схватил его за руку:

— Говоришь по-английски?

— Немного.

Без промедления, торопливо, почти бессвязно я пересказал ему свою историю. Он слушал меня, широко открыв глаза. Потом объявил — синтаксис был весьма условным, а лексика — шаткой, что займется мной. Предупредив некоторых из своих товарищей, он извинился, что так коверкает язык. Он не хотел учить его — английский, несмотря на кино и джаз, из-за иностранной политики США английский казался ему языком угнетателей.

В тот вечер я ночевал на чердаке его дома, ниже были комнаты его пятерых детей.

В последующие дни его жена Одиль откармливала меня — после итальянской интермедии я выглядел более худым, чем обычно.

Я не буду много рассказывать об ассоциации, в которую входил Макс, потому что она существует и сейчас, спасая десятки таких, как я, и женщин, и детей. Успех их работы так же зависит от их осторожности и от мужества, ибо он и его коллеги ведут борьбу с законами собственной страны и защищают понятие справедливости, выходящее за рамки права, которое они считают дурным.

Взятый ими под спасительное крыло, я набрался сил, заработал несколько евро и тут же послал их матери.

Однажды Макс разбудил меня, широко улыбаясь.

— Саад, бери вещи, я отвезу тебя в Эльзас, к доктору Шелькеру, мэру мертвецов.

— Мэру мертвецов?

— Это наш верный человек на севере, один из основателей нашей ассоциации. Он о тебе позаботится.

Я не осмелился переспросить, чтобы не выглядеть дураком. Мэр мертвецов? И он обо мне позаботится? Что все это значит? Нет ли здесь подвоха?

По спокойной благожелательности Макса я понял, что, видимо, заблуждаюсь. Я оставил эти мысли и решил по-прежнему верить в него. Впрочем, был ли у меня выбор?

Мы проехали всю Францию, поднявшись на северо-восток.

Может, оттого, что это была первая страна Европы, которую я проехал, прижавшись носом к стеклу, я все не мог поверить, что страна может быть такой зеленой, что земля — жирная, богатая, влажная, щедрая — подходит для самых различных посадок и тем более — что местность может вместить столько замков, колоколен, лесов. После нескольких часов пути я завидовал стадам, которые мы обгоняли, беззаботным коровам, пасущимся на коврах сочной травы, холеным верховым лошадям, тучным, безразличным баранам. Быть собакой на ферме в этом роскошном царстве и то мне казалось желанной долей.

На дороге нам встречались машины, которых я никогда не видел, они были современнее, просторнее, чище, чем на Ближнем Востоке, новее, быстрее. Дорожное покрытие, в отличие от нашего, не портило шины, потому что было длинным, гладким, ровным, вычищенным, лишенным камней и рытвин, вдобавок изгороди везде ограничивали дорогу с обеих сторон.

— Вся Франция такая? — спросил я.

— Что значит — такая?

— Роскошная, как владения тирана?

Макс обернулся и посмотрел на меня серьезным взглядом:

— Это собственность народа.

Я быстро кивнул, желая, чтобы он лучше приглядывался к дороге, а не ко мне. Когда он снова превратился во внимательного водителя, я снова спросил:

— Такой счастливый народ, значит, никогда не жалуется?

Макс рассмеялся:

— Все время жалуется.

Я покачал головой, не в силах понять. Точеные, невероятно быстрые поезда пересекали время от времени сельский пейзаж. Самолеты скрещивали ватные шлейфы в бесконечности неба. Гигантские грузовики спокойно и слаженно шли друг за другом.