Я взял в руки арбалет со взведённой тетивой, приложился. Савва подошёл к деревьям, остановился, почесал бороду, что-то крикнул обозникам и вошёл в рощу. Он стоял лицом ко мне и развязывал гашник.

Я прицелился и нажал на спуск. Коротко тенькнула тетива. Короткий арбалетный болт вошёл в грудь купца по самое оперение. Савва беззвучно завалился на спину. Я сунул арбалет в мешок и верёвку от мешка перебросил через плечо, натянул на лицо маску и по верёвке соскользнул вниз. Бегом, пригибаясь, я бросился к месту, где оставил коня. Вот и мой Сивка–Бурка. Отвязав повод, я взлетел в седло и пустил коня вскачь — только пыль из-под копыт полетела.

Отъехав с версту и никого не встретив, я снял и выбросил маску.

За два часа доехал до Пскова, и здесь — облом! Городские ворота закрыты. Как некстати! Ну и ладно, перебьёмся, может — оно и к лучшему.

Я пустил коня шагом и, объехав город с востока, выехал на новгородскую дорогу, где и заночевал на постоялом дворе. Никаких угрызений совести я не испытывал, собаке — собачья смерть! Спал я сном праведника, и утром аппетит был отменный.

Вскоре я миновал городские ворота с длинной вереницей крестьянских возов перед ними и постучал в ворота дома. Калитку открыл сам Илья. Увидев меня целого и здорового, облегчённо вздохнул.

— Ну как?

— Больше ничего писать не будет!

— Вот и славно.

Илья принял у меня коня, повёл в конюшню. Я прошёл в дом, сразу поднялся в свою комнату и засунул под лежанку арбалет с болтами. Если кто его и обнаружит, то это ещё не улика — во многих домах такие самострелы имеются.

Я снял с себя дорожную одежду, переоделся, спустившись вниз, прошёл на кухню и бросил снятую одежду в печь. Вроде всё проделал чисто. На душе было всё же мерзковато — я привык спасать людям жизнь, а не отбирать её, как убийца. Но в данном случае вопрос стоял ребром — или я успею убрать купца, или Савва настрочит новый донос на меня в Разбойный приказ. К моему счастью — не успел.

Прошло время, и ночью в комнату ко мне ворвалась встрёпанная Маша.

— Быстрее, кажется, Дарья рожает!

Сон как рукой сняло. Я надел порты, накинул рубашку с коротким рукавом, схватил сумку с инструментами и кубарем скатился по лестнице.

Дарья сидела в трапезной, держась руками за поясницу, и охала. По подмокшему подолу я понял, что воды уже отошли.

— Маша, грей воду и дай несколько полотенец.

Из своей комнаты вышел Илья.

— Сам роды принимать будешь, или за бабкой–повитухой съездить?

— Сам — сын-то мой, какая же бабка? Не доверю!

— Оно, может, и правильно, а я пойду к себе. Не отцовское это дело — смотреть, как дочь рожает.

Илья ушёл к себе в комнату.

Я уложил Дарью на стол, вымыл руки, обтёр их водкой. Осмотрел жену: раскрытие шейки — уже четыре пальца.

Дарья охала и стонала.

— Потерпи, милая, дыши глубже.

Сам же принялся готовить инструменты и перевязочные материалы. Схватки становились всё более сильными и участились. Дарья наверняка страдала, но так бывает почти у всех женщин–первородков. Опий давать нельзя — ребёнок после родов может не задышать. Пусть всё идёт естественным путём. Наметятся осложнения — вмешаюсь, для того здесь и стою.

Вот показалась головка, а потом — и тельце. Я подхватил ребёнка на руки, перерезал пуповину, перевязал, обтёр её спиртом. Маша крутилась рядом, чаще мешая.

— Сын родился! — заорал я.

Из комнаты выскочил Илья с улыбкой во всё лицо.

— Дай посмотрю.

— Гляди, какой богатырь!

В моё время обязательно спросили бы про вес и рост, но не сейчас.

Я завернул ребёнка в чистую тряпицу и передал Маше:

— Не урони!

— Что ты, Юра, как можно.

Роды на этом ещё не кончились — должен был отойти послед. Дарья напряглась, и послед отделился. Я тщательно осмотрел плаценту — слава богу, цела. Ну всё, роды можно считать удавшимися.

— Маша, у нас холодное есть чего?

— Квасу хочешь?

— Нет, холод надо на живот положить, чтобы матка сократилась.

Маша отдала мне ребёнка и умчалась в ледник.

Илья переминался с ноги на ногу.

— Как сына назвал?

— Кириллом, — не раздумывая, ответил я.

Имя это я уже давно подобрал. Почему — сам не знаю, нравилось, и всё тут.

— Пусть так. Кирилл Юрьевич, — попробовал ощутить на слух Илья. — Неплохо.

Примчалась Маша, принесла из ледника в кувшине куски льда, коим запаслись зимой. Я положил его на живот Дарье.

— Теперь лежи, отдыхай, главное дело в своей жизни ты сделала.

Я положил ребёнка в люльку, что заранее купил и подвесил к потолку Илья. Дарья счастливо улыбалась.

Через пару часов я помог перейти ей в свою комнату.

Неугомонный Илья решил обмыть рождение внука.

— Илья, может — до утра подождём, устали все.

— Вот отметим сейчас — усталость как рукой снимет.

Маша скоро убрала со стола, накрыла его скатертью — редкостью для того времени — только для особо торжественных случаев, и поставила немудрящую закуску. Илья вынес из комнаты фряжское вино — тоже для особых случаев. Сегодня был именно такой случай.