— Точно, точно, — поддакнул Андрей Андреевич, окрыленный мечтой о скорой воле. — Уж алчен, уж жаден!

— А сам Антонов, Плужников, Токмаков, Ишин, — говорил дальше Антонов-Овсеенко с сердечной теплой нотой, обращенной к Фролу Петровичу. — Кто они? Враги-эсеры на службе у самого вашего злейшего врага — кулака. А от кулака рукой подать до помещика и до царя. Ведь у них одна мысль: «Мое не тронь — прижму, кровь высосу, убью». Суди, где правда.

По лицу Фрола Петровича пробежала тень. Несказанная тоска была в его словах.

— Не знаю, где правда. Я себе зарок положил, до самого вашего главного добраться. Там рядом с Лениным, слышали, мужик в верхних старостах ходит. Он, чай, не дозволит еще раз обмануть нас. А тебе, милый человек, за добрые слова поклон, но ты сам под Лениным ходишь, и нет мне тебе полной веры. И слышать тебя больше не желаю, и не спорь со мной.

— Хорошо, Фрол Петрович, — помолчав и что-то прикинув в уме, отвечал Антонов-Овсеенко. — Поедешь ты к Ленину, и всероссийского старосту нашего Михаила Ивановича увидишь… А вас дня через два всех выпустят. — Это было обращено к крестьянам, жадно внимавшим Антонову-Овсеенко. — Погодя позовем ваших делегатов на всегубернское совещание. Будем думать, как дальше с Антоновым быть, как и чем землю пахать, как разрухе положить конец. Бейте нас, ругайте — все стерпим. — Антонов-Овсеенко светло улыбнулся, и заулыбались мужики. — Вот так. Будьте здоровы!

Он направился к выходу. Андрей Андреевич догнал его у дверей.

— Добрый человек, как ты есть главный туточки… Ребятишек-то устроили, и кобылку, того-этого, дали… Из тюрьмы ты меня выпустил, на том спасибо, но Фрол-то, дружок заветный, душой мается. Немочен я его в эстаком виде оставить. Ты уж и меня пиши к Ленину. Кланяюсь до сырой земли…

Антонов-Овсеенко рассмеялся.

— Ладно, поедешь и ты к Ленину.

Владимир Ильич внимательно следил за событиями на Тамбовщине, читал тамбовские газеты и смежных губерний, куда Союз трудового крестьянства протянул свои щупальца.

В конце двадцатого года и в начале двадцать первого несколько раз вызывал Ленин одного из секретарей Тамбовского губкомпарта, Немцова.

После нескольких бесед с ним Политбюро отправило Антонова-Овсеенко в Тамбов. Однако сведения оттуда становились все более тревожными. Владимир Ильич решил послушать тамбовских крестьян.

Антонов-Овсеенко отобрал делегатов — людей смышленых, которые могли бы внятно рассказать Владимиру Ильичу все, что тому будет нужно. Послали Ивана Кобзева и Василия Бочарова из Пахотноугловской волости, Милосердова и Матвея Евстигнеева из Трескинской — из той, где начинал Антонов свое движение, и еще Федора Панфилова. К ним Антонов-Овсеенко присоединил Фрола Петровича и Андрея Андреевича, полагая, что хоть они и не будут, так сказать, официальными представителями, а просто ходоками, но дела не испортят.

Почти все делегаты сидели в тюрьме, и были среди них люди разного достатка и разных взглядов на советскую власть.

За час до начала приема крестьян Ленин вызвал Калинина, нескольких военных, работников Совета труда и обороны, главкома Сергея Сергеевича Каменева. Немцов сидел в сторонке. Ленин что-то читал. Когда все собрались, он поднял усталые глаза, потер лоб, собираясь с мыслями.

— Товарищ Немцов привез докладную записку Антонова-Овсеенко, плод его многочисленных бесед с местными товарищами и с крестьянами, так ведь, товарищ Немцов?

Немцов молча кивнул головой.

— Антонов-Овсеенко утверждает, что только военные меры против мятежников вызовут в крестьянстве еще большее озлобление. Я правильно понимаю ваши общие мысли, товарищ Немцов?

— Да, товарищ Ленин, — оживленно отвечал Немцов. — В первую голову нужны меры экономические.

— Во всем объеме они будут решены на Десятом съезде, — задумчиво молвил Владимир Ильич. Он прошелся по кабинету и говорил как бы про себя. — Вот видите, жизнь — великая и мудрая учительница. Мечтали в мелкокрестьянской стране из коммунизма военного сразу перескочить в коммунизм мирный… Не тут-то было. Потрудитесь, сказала нам жизнь, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете построить сначала прочные мостки к социализму. Что ж, мы привыкли бороться с трудностями, хотя порой они казались нам необъятными, научились еще одному искусству, необходимому в революции: гибкости, умению быстро и резко менять свою тактику, учитывая изменившиеся объективные причины, выбирая другой путь к цели, если прежний путь оказался нецелесообразным, невозможным… Всякое болтают наши други и недруги, советов — куча… Но от одного не уйти нам. Пролетарское государство должно стать осторожным, рачительным, умелым хозяином… Иначе оно мелкокрестьянскую страну не поставит на ноги. Иного пути перехода к коммунизму нет.

Казалось, Ленин просто раздумывал вслух, шагая по кабинету из угла в угол, привычным жестом заложив пальцы за проймы жилета. Мысли опережали его речь, говорил он быстро, и тогда картавинка, придававшая ленинскому говору особую прелесть, звучала явственней. Иногда он останавливался у стола и энергичным взмахом ладони подчеркивал какое-нибудь слово, порой стоял у окна, в которое лился сумрачный февральский свет.

Все слушали его с вниманием, достойным того, о чем говорил Ленин. Он ни разу не сбился, не потерял главную нить рассуждений.