К десяти годам Эл начала ходить во сне. Она вошла в комнату матери, кувыркавшейся на диване с солдатом. Солдат поднял бритую голову и заорал. Мать тоже заорала, ее тонкие ноги, пятнистые от автозагара, были задраны вверх.

На следующий день мать попросила солдата установить задвижку на двери спальни Эл, с наружной стороны. Напевая, он в охотку взялся за дело. Впервые в жизни рукастый мужик попался, сказала ма, правда, Глория?

Элисон стояла за дверью. Она слышала, как стержень с коротким тугим лязгом вошел в паз. Солдат, радостно трудясь, пел: «Хотел бы я быть в Дикси, ура, ура». Тук-тук. «Я сделаю привал в стране Дикси…» Ма, сказала она, выпусти нас, мне нечем дышать. Она подбежала к окну. Они шли по дороге, смеялись, солдат отхлебывал пиво из банки.

Через несколько ночей она внезапно проснулась. Снаружи было очень темно, словно они как-то выключили уличный фонарь. На нее смотрели уродливые сальные лица. Одно из них, похоже, было в Дикси, но точно она не могла сказать. Она закрыла глаза. Почувствовала, как ее поднимают. После не было ничего, ничего, что она бы запомнила.

ЭЛИСОН: Из-за той темноты я до сих пор думаю, что это мог быть сон, — потому что как им удалось выключить уличный фонарь?

КОЛЕТТ: Ваша спальня выходила на передний двор, верно?

ЭЛИСОН: Сначала на задний, потому что на передний выходила большая спальня, которая принадлежала ма, но потом она поменялась со мной, должно быть, после укуса пса или, может быть, после Кифа, у меня сложилось впечатление, что она не хотела, чтобы я вставала по ночам и смотрела на пустырь, вполне вероятно, потому, что…

КОЛЕТТ: Эл, смиритесь. Вам не приснилось. Она растлила вас. Может, даже билеты продавала. Одному богу известно…

ЭЛИСОН: Думаю, меня еще раньше — того. Как вы сказали. Растлили.

КОЛЕТТ: Да что вы?

ЭЛИСОН: Просто не такой толпой.

КОЛЕТТ: Элисон, вы должны обратиться в полицию.

ЭЛИСОН: Годы прошли…

КОЛЕТТ: Но что, если кто-то из этих мужчин до сих пор на свободе!

ЭЛИСОН: У меня в голове все перепуталось. Что случилось. Сколько мне было лет. Было ли это лишь раз или происходило все время. Все сплелось в единый клубок, знаете, как это бывает.

КОЛЕТТ: Так вы никому ничего не рассказали? Вот. Высморкайтесь.

ЭЛИСОН: Нет… Понимаете, об этом не говоришь никому, потому что некому. Пытаешься записать, ведешь «Мой дневник», а тебя бьют по ногам. Честно говоря… теперь это неважно, я не думаю об этом, только время от времени вспоминаю. Возможно, мне все приснилось, мне часто снилось, что я летаю. Знаете, днем стирается все то, что происходит ночью. Иначе нельзя. Я бы не сказала, что это изменило мою жизнь. В смысле, я никогда особо не увлекалась сексом. Посмотрите на меня, да кто меня захочет, тут целый полк нужен. Так что я не то чтобы чувствую… не то чтобы помню…

КОЛЕТТ: Ваша мать должна была защитить вас. На вашем месте я бы ее убила. Вы не думаете порой о том, что неплохо бы вернуться в Олдершот и прикончить ее?

ЭЛИСОН: Сейчас она живет в Брэкнелле.

КОЛЕТТ: Неважно. А почему она живет в Брэкнелле?

ЭЛИСОН: Сбежала с парнем, у которого там было муниципальное жилье, но долго не протянула, мужик от чего-то помер, и так или иначе ей пришлось снимать квартиру. Она была не такой уж плохой. То есть она не так уж плоха. В смысле, вам следует ее пожалеть. Она размером с воробышка. С виду она скорее похожа на вашу мать, чем на мою. Я как-то раз прошла мимо нее на улице и не узнала. Она постоянно красила волосы. Каждую неделю в новый цвет.

КОЛЕТТ: Ей нет оправдания.

ЭЛИСОН: И у нее все время получался не тот цвет, что на упаковке. «Роскошь шампанского», а голова рыжая. «Шоколадный мусс», а голова рыжая. С таблетками то же самое. Она все время менялась рецептами. Жалко мне ее, и все тут. Всегда удивлялась, как она вообще живет.

КОЛЕТТ: Эти мужчины — как по-вашему, вы еще сможете их узнать?

ЭЛИСОН: Некоторых. Может быть. Если увижу при хорошем освещении. Но их не смогут арестовать после смерти.

КОЛЕТТ: Раз они мертвы, я спокойна. Значит, они никому больше не причинят вреда.

Лет в двенадцать Элисон осмелела.

— Тот парень, прошлой ночью, как его звали? Или ты не в курсе? — спросила она у матери.

Ма хотела ударить ее по голове, но потеряла равновесие и упала. Эл помогла ей встать.

— Спасибо, ты хорошая девочка, Эл, — сказала ма.

Щеки Эл зарделись, потому что она никогда не слышала этого прежде.

— На чем ты сидишь, ма? — спросила она. — Что ты принимаешь?

Ма запивала транквилизаторы ромом — неудивительно, что она не держалась на ногах. Однако каждую неделю она пробовала что-нибудь новенькое; как и с краской для волос, эффект обычно бывал непредсказуем, чего, впрочем, и стоило ожидать.

Эл пришлось отправиться в аптеку за лекарствами для матери.

— Опять пришла? — спросил мужчина за стойкой.

И поскольку Эл вступила в бестактный возраст, она ответила:

— Как по-вашему, это я или кто еще?

— О боже, — сказал он, — поверить не могу, что она все это съедает. Торгует она ими, что ли? Колись, ты умная девочка, ты должна знать.

— Она все глотает, — сказала Эл. — Честное слово.

Мужчина хохотнул.

— Глотает, вот как? Да что ты говоришь.