— «Гора К-два. В поисках богов» тоже ничего. И «Утраченные рукописи Энки», обязательно купите. Энки — это бог с планеты Нибиру. Понимаете, они прилетели из космоса, им нужно было золото Земли, чтобы обогатить загибающуюся атмосферу их собственной планеты, ну вот они и увидели, что оно есть на Земле, золото, в смысле, поэтому им нужен был кто-то, чтобы его добывать, ну, значит, они и создали человека…

Эл словно всматривалась в даль; она вернулась в школьные годы, в экзаменационный зал. Хейзел Ли сидит напротив, теребит свой рыжий хвост, скручивает его в спираль, как ячменный леденец… и мятные конфетки, можно было сосать мятные конфетки, но не более того, курить нельзя: когда Брайан закурил, мисс Эдсхед метнулась к нему быстрее лазерного луча.

Все время письменного экзамена по математике мужчина шептал ей в ухо. Не Моррис, она поняла это по акценту, по общему тону и манерам, по тому, о чем он говорил и как рыдал: Моррис ведь плакать не умел. Мужчина, дух, он говорил почти неслышно, тужась и всхлипывая. Вопросы были по алгебре, она бездумно вставила несколько букв: a, b, х, z. Когда она добралась до пятого вопроса, появился этот тип. Он просил, найди моего кузена, Джона Джозефа, скажи нашему Джо, что у меня руки связаны проволокой. В мире ином, даже сейчас, он ощущал дикую боль там, где прежде были его ступни, и он надеялся, что она расскажет его кузену об этой боли: передай нашему Джо, передай ему, что во всем виноват тот ублюдок на «эскорте» со ржавым крылом, тот вечно простуженный мудозвон, он… и когда наконец передернули затворы ружей и ботинки мужчины словно потащили ее собственные ноги сквозь потертый линолеум экзаменационного зала, она отпустила карандаш на волю, так что когда мисс Эдсхед выхватила у нее листок и положила в общую стопку, на нем не было ничего, кроме тонких каракулей, похожих на извивы и петли проволоки, которой были связаны руки этого совершенно незнакомого человека.

— Элисон? — Она подпрыгнула — Мэнди схватила ее за руку и трясла, возвращая к реальности. — С тобой все в порядке, Эл? — Она бросила через плечо: — Кара, принеси ей чего-нибудь покрепче и куриную ножку. Эл? Ты вернулась к нам, дорогая? Это она тебя мучает? Принцесса?

— Нет, — ответила Эл. — Не она, а военные.

— Ах эти, — откликнулась Джемма. — Иногда от них просто житья нет.

— Со мной говорят казаки, — сообщила Мэнди. — Просят прощения. Ну, за свои деяния. За то, что рубили. Резали. Секли крестьян до смерти. Ужасно.

— Кто такие казаки? — спросила Кара, и Мэнди ответила:

— Крайне мерзкий вид конной полиции.

— Никогда не имел с ними дела, — заявил Ворон. — Я прожил несколько мирных жизней. Вот почему у меня такая хорошая карма.

Эл выпрямилась. Потерла раны на запястьях. Живи настоящим, сказала она себе. Ноттингем. Сентябрь. Вечер похорон. Без десяти десять.

— Пора спать, Кол, — сказала она.

— А посмотреть сводку?

— Посмотрим наверху. — Эл поднялась с дивана.

Она едва держалась на ногах. Усилием воли она заставила себя проковылять по комнате, но, пошатнувшись, смахнула юбкой бокал с низкого столика, и вино разлетелось алыми кляксами. Казалось, бокал кто-то швырнул со всей силы — и это не ускользнуло от женщин; хотя ускользнуло от Ворона, который грузно осел в кресле и едва ли вздрогнул от звона бьющегося стекла.

Повисла тишина. И Кара произнесла:

— Оп-ля.

Элисон озадаченно посмотрела через плечо: это я сделала? Она так и стояла вполоборота, у нее не было сил, чтобы вернуться и уделить внимание происшествию.

— Я приберу.

Мэнди вскочила, наклонилась и принялась ловко собирать осколки.

Джемма обратила свои большие коровьи глаза на Эл и сказала:

— Совсем вымоталась, бедняжка.

А Сильвана, которая как раз вернулась, неодобрительно фыркнула:

— Что такое, Элисон? Решила разнести гостиницу?

— Это так, — сказала Эл. Она каталась взад-вперед по кровати — пыталась почесать пятки, но все время натыкалась на прочие части тела. — Меня используют. Меня все время используют. Я вылезаю на сцену, чтобы они на меня пялились. Я должна испытывать вместо них то, что они не осмеливаются испытывать. — С легким стоном она ухватилась за лодыжку и перекатилась назад. — Я как, я что-то вроде… желтой газетенки. Нет, не то. В смысле, я там, в карманах их грязных душонок. Я по локти, я как…

— Ассенизатор? — предположила Колетт.

— Да! Потому что клиенты не хотят сами делать свою грязную работу. Они ищут того, кто сделает все за них. Они выписывают мне чек на тридцать фунтов и ждут, что я прочищу им канализацию. Ты говоришь, помоги полиции. Я скажу тебе, почему я не помогаю полиции. Во-первых, потому, что я ненавижу полицию. А во-вторых, знаешь, куда меня это заведет?

— Эл, я была не права. Ты не обязана помогать полиции.

— Дело не в этом. Я должна рассказать тебе почему. Ты должна знать.

— Вовсе нет.

— Должна. Или ты будешь снова и снова говорить об этом. Приноси пользу, Элисон. Приноси пользу обществу.

— Я не буду. Никогда больше не ткну тебя в это носом.

— Ткнешь. Ты из тех людей, Колетт, что не могут сдержаться. Я тебя не виню. Не критикую. Но ты все время тыкаешь, Колетт, да, не спорь, ты одна из самых великих тыкалок в мире. — Эл, хныча, расплелась и упала обратно на постель. — Где мой бренди?

— Ты уже достаточно выпила.

Элисон застонала.