Дорогой Дневник, даже не знаю радоваться мне или стыдиться. Прошлой ночью я испытала самые невероятные ощущения в своей жизни. Когда говоришь это словами, то звучит отвратительно, но это было потрясающе, замечательно и волшебно!

Ребята, собравшиеся у Джил, были такими дружелюбными и мягкими, что я сразу почувствовала себя как дома. Они приняли меня так, будто я всегда была в их компании, все были такими беззаботными, и никакой суеты. Мне понравилась сама атмосфера, это было замечательно! В общем, через некоторое время после того, как мы все собрались, Джил и еще один мальчик принесли поднос с банками колы, и все сразу улеглись – кто на полу на диванных подушках, кто на диване и в креслах.

Джил подмигнула мне и сказала: «Поиграем в „У кого пуговица?“. Ну, помнишь, такая детская игра». Билл Томпсон, он растянулся рядом со мной, засмеялся и сказал: «Плохо только, что кому-то придется сегодня побыть контролером».

Я взглянула на него и улыбнулась. Не хотела выглядеть полной дурой.

Все медленно потягивали колу из банок и, казалось, наблюдали друг за другом. Я стала смотреть на Джил, решив делать то же, что она.

Вдруг я почувствовала, что внутри у меня что-то происходит. Я вспомнила, сообразила, что с того момента, как мы начали пить колу, проиграли уже две или три песни, теперь все смотрели на меня. У меня вспотели ладони, а на шее выступили капельки пота. В комнате стало необычно тихо, Джил встала и задернула шторы. Я подумала: «Они решили меня отравить! Зачем?! Зачем им это нужно?!»

Все тело напряглось – каждая мышца, мне стало страшно, страх душил меня, я задыхалась. Когда я открыла глаза, оказалось, что просто это Билл обнял меня за плечи. Я услышала его голос, который звучал будто записанный на пленку в замедленной скорости, он сказал: «Тебе повезло, не бойся, я позабочусь о тебе, это будет отличное путешествие. Расслабься, ну давай, получай удовольствие, наслаждайся». Он ласково гладил меня по лицу и шее и говорил: «Честное слово, я не допущу, чтобы с тобой Случилось что-нибудь плохое».

Мне показалось, что его слова повторяются снова и снова, как замедленное эхо. Я засмеялась, дико, истерически. Мне показалось это самым забавным и абсурдным из всего, что я когда-либо слышала. Потом я заметила странные, движущиеся по потолку образы. Бил уложил меня, и моя голова покоилась у него на руках, когда я смотрела на эти образы, превращающиеся в цветные воронки из огромных пятен красного, синего и желтого цвета. Я хотела поделиться этой красотой с остальными, но слова были влажными, мокрыми, собирались в капли и имели привкус цвета. Я поднялась и стала ходить, внутри и снаружи я чувствовала легкий холодок. Хотела сказать об этом Биллу, но смогла только засмеяться.

Вскоре промежутки между словами стали такими, что между каждым моим словом успевали проноситься целые эшелоны мыслей. Я поняла, что вспомнила совершенный, истинный, первичный язык, которым пользовались Адам и Ева, но когда попыталась об этом сказать, слова никак не желали соотноситься с моими мыслями. Я их теряла, они ускользали от меня, такие замечательные и бесценные, а их необходимо было сохранить для потомков. Я чувствовала себя ужасно, и наконец я уже не могла говорить и грохнулась обратно на пол, закрыла глаза и буквально погрузилась в музыку. Я чувствовала ее запах, я могла потрогать ее и определить, какая она на ощупь. Никогда со мной не происходило ничего более прекрасного. Я была частью каждого инструмента, буквально частью. У каждой ноты был свой характер и форма, у каждой свой собственный, абсолютно отличающийся от других цвет – отличающийся настолько, что я осознавала место этой ноты во всей композиции прежде, чем прозвучит следующая нота. Мое сознание овладело мудростью веков, но не существовало подходящих слов, чтобы ее выразить.

Я взглянула на журнал на столе, и оказалось, что я вижу его в сотне измерений. Он был так прекрасен, что пришлось закрыть глаза, мне было не вынести этого зрелища. Меня тут же унесло в иную сферу, в другой мир, в другое состояние. Все неслось на меня и от меня, дыхание перехватывало, как при спуске на скоростном лифте. Не могу сказать, что было реальным, а что не реальным. Была ли я книгой, столом, музыкой, или я была частью их, но это и не имело значения; неважно, чем я была, – я чувствовала себя восхитительно! Впервые в жизни я была свободна! Я танцевала, что-то изображала, кривлялась перед целой группой людей и наслаждалась каждым мгновением.

Мои чувства так обострились, что я слышала чье-то дыхание в соседнем доме и чувствовала аромат трехслойного апельсинового, красного и зеленого желе, которое готовили за милю отсюда.

Через какое-то время – мне оно показалось вечностью, – я стала приходить в себя, и ребята начали расходиться. Я спросила у Джил, что произошло, и она сказала, что в десяти из четырнадцати бутылок с колой было ЛСД и (пуговица! пуговица!) никто не знал, кто сегодня улетит. Bay! Рада ли я, что оказалась в числе счастливчиков?

Когда мы добрались до дома бабушки, свет там уже не горел. Джил помогла мне добраться до моей комнаты и раздеться и уложила меня в постель. Я погрузилась в сон, похожий на приступ морской болезни, с ощущением счастья, только слегка мешала головная боль, которая могла быть следствием того, что я долго и сильно смеялась. Все это было забавно. Это было восхитительно! Но не думаю, что попробую еще раз. Я слышала слишком много страшных историй о наркотиках.

Теперь, вспоминая, я понимаю, что должна была догадаться о том, что происходит. Любой идиот бы догадался, но мне эта вечеринка казалась такой загадочной и замечательной, что, наверное, я не вслушивалась, а может, и не хотела вслушиваться; если б я догадалась, в чем тут дело, то испугалась бы до смерти. В общем, я рада, что они так со мной поступили, теперь я могу чувствовать себя свободной и ни в чем не виноватой, и вполне целомудренной, ведь не я приняла это решение. И вообще, все уже позади, и я больше не буду об этом думать.