— Нас ведь, да, драться не учили — нас, да, учили убивать! Ать!.. Ать!.. Два! Горе — не беда-а-а…

И лишь на том месте, где мгновение назад партизанил мой друг Юра, произошло легкое завихрение воздусей. Отряд кавээнлеристов постоял у придорожного поребрика, как на краю могилы любимого друга: с опущенными главами без шапок. Шапки с них сдуло — шапки, они с печальной укоризной валялись на снегу. Остались на грязном снегу и втоптанные в него обрывки плакатов с бесчисленных бигбордов полуторамиллионного города да трепещущие на всех мыслимых ветрах прошлогодние листочки на ветках деревьев. Да еще, может быть, гулкая пустота внутри и долги по квартплатам. В оторопи они поглазели на упавшие в снег очки Юры, а потом слаженно пошли отлить. Лишь один из всех захорохорился:

— Не-е, мужики! — говорит. — Ну, бывают же такие вот старые жулики, типа Кио, а! И кто знает: много таких вот старых отморозков в нашем Академгородке?

— Тих-х-хо ты! — озираясь, одернул его приятель за полу полушубка. — Лукавый это был! А с виду-то — прямо Николай-угодник. Во лабуда!

— Лабуда… Хорошо, не утащил никого в… это… в никуда. Вернется да так расскажет, что уши в тубуса посвернутся!

Тут из белесой космической выси прилетела и туго шлепнулась оземь лисья шапка конопатого. Да так саданулась, что лопнула по швам и скрепам. Конопатый не стал за ней нагибаться, а перекрестился и сказал:

— Пропал топор, и слава Богу! Куплю себе электролобзик по картону, перфоратор по пластилину и новую кожаную шапку. Да-а, мужики! Вот и попили мы, блин, пивка!

Пришло время рассказать об одной из странностей психики Юры Воробьева. Она в том, что после своих нечастых уже перелетов Юра страдал явлением противоположным бессоннице. То есть он засыпал моментально и так крепко, что какому-нибудь — чур, чур меня! — Лонго легче было покойника поднять, чем разбудить моего Юру. И случись так, что, опять приземлившись «мимо тазика», он оказался в купе поезда, следовавшего по графику на запад федерации. Вероятно, изъятый у сибиряков топор повлиял на неведомый миру гирокомпас летуна.

— Превед, да, зайчеги! — нагло говорит усталый Юра. Сам, будучи зайцем, он садится на свободную нижнюю полку, чувствуя, как его клонит ко сну.

Попутчики — двое мужчин и одна девушка — были подозрительно улыбчивы. Они улыбались ему из полумрака купе так, словно говорили: «Спи, наш ты дорогой! Мы позаботимся о твоих денежках!» Встала важная проблема не заснуть и не дать себя обокрасть. Юра достает из-под полы топор, из кармана куртки — точильный брусок и в течение часа, так же молча, его точит. Попутчики улыбаются еще шире. Проверив ногтем остроту топора, Юра кладет его под подушку и ложится на нее сам. Улыбки однокупейцев зашкаливают. И, как только он коснулся головой подушки, так сразу и раздался его богатырский храп.

Утром выяснилось, что попал он в поезд «Пекин — Москва», а те, кто ему улыбался, были китайцы, мирно ждущие войны со всем миром. Им было смешно видеть русского оборонца: что такое топор перед темпами китайской экспансии? Юра выучился у них кушать палочками проклятый рис. Поел. Угостил их тульскими пряниками от разъездной официантки.

— А это, да, правда, что у всех китайцев — вторая, да, группа крови?

— Да, да, да! — притворно согласились китайцы.

А отчего им не улыбаться, и что есть Россия для Китая? Аналог Америки: зачищай индейцев — и заселяйся. А прикупить для этого предприятия туземных вождишек дело плевое.

Юра знал это и намекнул:

— А теперь посмотрите на Европу, на это сборище дегенератов-содомитов. Через десять лет она вся будет трепетать в объятьях ислама, как старая дева на пороге султанского гарема. В этой противоестественной связи интересуюсь: правда ли то, что от смеси китаянки с кем угодно родится на свет чистокровный китайчонок со второй группой крови, который никогда не плачет?

— О, йес, да, да, йес, йес! — кивала китаянка, шелестя шелковым птичьим голосом. — Си!

— Не верю! — сказал Юра. — Давайте, да, попробуем?

— Хи-хи-хи! — ответила та, блеснувши острым, как топор, взором.

— И еще одно. Мне кажется, друзья мои, что я видел всех вас по телевизору. Вы не есть ли синьцзянский ансамбль «Влюбленный хунвейбин»? Нет?

— Нет, нет! Ноу!

— Странно, да. Очень уж вы… да, все как один!

— Да! — сказали китайцы, натянуто улыбаясь. — Осень, осень! — хотя навстречу скорому поезду медленно наползала весна.

«Ну, ходики, — думает Юра, — пугнул бы я вас нешутейно, да не нужны моей дорогой Родине международные дрязги, она устала от наветов».

Он попросил у китайцев черный китайский маркер. Глубоко вздохнув об упущенных с китайской леди возможностях, написал он на стенке купе «Здесь был Юра Воробьев» — и полетел, отдохнувший, через Тамбов на Киев.

Люди и предметы способны растворяться не только в детских мечтах о шапке-невидимке, не только, дымясь, в серной кислоте (что происходит отнюдь не на лабораторных занятиях по химии), не только в неблагодарной памяти вдов с детьми, и не только со страниц уголовных досье за хорошие деньги, а в обычном земном воздухе.