— А что же ты думаешь о нем выведать?

— Сам не знаю. — Митя покачал головой. — Может все это так, пшик! Ничего и нет. А может — вдруг какая-то зацепочка, фактик… Попробуешь?

— А почему бы и нет! — Николай рассмеялся, хлопнул товарища по спине. — Почему бы и нет, Митяй. Дело-то какое приятное! Да и не трудное будет, я думаю.

Три дня Дмитрий в лазарете не показывался. Пойти туда, казалось, будет словно подстёгивание, упрек Николаю: что же ты, мол, медлишь. И вообще он испытывал чувство неловкости, даже стыда. Додумался же попросить друга о таком: начать ухаживать за женщиной ради получения сведений! Все эти дни, что бы он ни делал: ходил ли в Академию на консультации, бывал ли на военном сборном пункте, читал ли книгу — думал об одном. То ругал себя, то лихорадочно строил разные версии. Скорого результата от Николая он не ожидал, но чувствовал, что больше двух недель не выдержит, пойдет к нему. Впрочем, через две недели Коля, наверное, будет на фронте. Успеет ли?

На четвертый день шустрый пацаненок примчал ему записку от Кожевникова: «Дело сделано, приходи». Сомневающийся, удивленный и возбужденный, Митя поспешил в лазарет.

Минувшую ночь раненный боец — юный, но статный синеглазый сибиряк провел в тесной комнатке дежурной медсестры. Галя Акимчук давно выделяла его из других своих подопечных. Доброжелательный, мужественный парень. Сколько мучений перенес при трех сложных операциях, а веселой своей удачи не потерял. Сколько раз она перевязывала его, зная, как ему больно, а он только шутил. Потому, наверное, с особой нежностью ее ладони касались Колиных шрамов, когда накладывала бинты. И этой ночью она гладила и целовала эти уже зажившие шрамы и думала печально, что этот мальчик лет на десять ее младше, что через несколько дней уйдет он на фронт и не вернется… Дай Бог, чтоб не вернулся только к ней, но вернулся в жизнь, к тем, кто тоже его любит. А для себя она о большем и не думала, чем об этих, не слишком опытных, но таких самозабвенных и мощных объятиях. Вряд ли этим часам будет еще повторение, вряд ли их дороги когда-нибудь пересекутся.

А Коля Кожевников, оказывается, знал об Александре. Уже под утро он сказал ей вроде бы шутливо: «Пусть твой поручик больше тут не показывается!» Но она почувствовала в его тоне недосказанность и на глаза навернулись слезы: он ее ревнует! «А он больше и не придет, — сказала она. — Я ни за что не соглашусь с ним видеться». И когда он спросил почему, Галя все ему рассказала. Как это страшно узнать, что могла стать причиной гибели человека — юной и чистой души, невесты? Ей-то он ничего не обещал, и она не в обиде. Но если бы знала, что он обручен — ни за что б не стала встречаться. Думала — свободен. Вот и выходит все-таки, что обманывал Реутов двоих. Галина прочитала о происшествии в газете, там были названы фамилии. И теперь молодая женщина терзала себя догадкою: а что, если невеста поручика узнала об их связи, не смогла пережить этого? Кровь невинной падет на ее голову!..

— В чем она виновата? — горячился Николай. — Что рядом с ней оказался негодяй? Так и та девушка — Женя — тоже обманулась. Видно, немудрено было.

— Немудрено, — согласился Митя. — Но что он сам, поручик, ей говорил, как все объяснял?

— А никак! Она его и не видала после трагедии. Близко не показывался. Причем, подозреваю, что и не покажется. Не дурак ведь, понимает, что она уже обо всем знает.

Кожевников вздохнул глубоко, пошевелил, разминаясь, плечами, заулыбался смущенно:

— Я, Митя, может еще вернусь сюда, коль жив останусь. За ней. Это ей только кажется, что она старше. А сама такая беззащитная, доверчивая. А уж как женщина — не знаю, бывает ли лучше.

Он вдруг замолчал, заметив, что товарищ не знает, куда деть глаза.

— Ну, болтун, ну, дурак! — Николай стукнул себя кулаком по лбу. — Митя, не думай, что я такой похабник! Это окопный треп въелся в привычку. Знаешь, там одни мужики, да смерть, да грязь кругом, вот и разговоры такие… вольные. Привык.

— Да ладно оправдываться! — Дмитрий был сердит на себя: покраснел, как барышня. — Я чувствую, ты что-то узнал о деле? Или нет?

— Есть один штришок, странный вроде бы. Я, конечно, наводил разговор на поручика. Галина все хотела забыть о нем, а я вновь возвращался, спрашивал, ну, будто ревную. Она слово за слово много о нем рассказала, но все обычное. А вот одно… В общем, два раза она слышала, как он, по ночам, спящий, говорил по-немецки.

— На немецком языке? — поразился Дмитрий. Это было неожиданно. Ожидал услышать что угодно, хотя толком и не знал что. Но этого… К чему бы?

А Николай подхватил:

— Точно, на немецком. Ну ладно бы один разок — может газет начитался или там книгу какую. А то через время, в другую ночь — опять. И так — Галя говорит — шустро болтал, вскрикивал, вроде команды отдавал. Она не поняла ничего, языка не знает.

— Он-то может и знать, работает в таможне.

— Смотри… — Николай глядел пытливо и тревожно. — Чуется мне, есть тут над чем подумать.

— К чему бы это, к чему?!.. — Митя вдруг заволновался, дыхание стало прерывистым, в висках запульсировала кровь. Что-то, что-то он должен вспомнить! Все, вспомнил.

— Знаю! — выдохнул он. — Смотри, Коля! — Он выхватил из кармана газету, лихорадочно развернул. — Ты просил прошлый раз, чтобы я принес газету, которая была в руке у Жени, хотел сам ее просмотреть. А теперь я знаю, что нужно там искать. Вот заметочка. Она отчеркнута, будто ногтем. Я и сам на нее обратил внимание, но никак ни с чем не мог связать. А теперь, кажется, связь есть!

Николай заглянул туда, куда Митя возбужденно тыкал пальцем:

— Дай-ка прочту.

— Ты вслух, вслух читай!