Кандауров и Белов сидели в пустой комнате зав кафедрой филфака университета. Новоиспечённый аспирант сам лишь весною окончил этот факультет. По записям в журнале Викентий Владимирович знал, что Климова ценила этого парня, считала его литературно одарённым и перспективным. Он спросил:

— И как, Олег, оценили вашу повесть ребята и руководитель?

Белов грустно улыбнулся, вспоминая:

— Коллеги, как всегда, от восторга до разведения руками. Много толковых, объективных замечаний было, это я люблю, для того и читаем друг другу свои опусы. Вот только нашего заглавного критика — Дубровина — на занятии не было, жаль. Уж он бы разобрал мою повесть по косточкам. Дотошный мужик, эрудированный. А Лариса Алексеевна очень меня похвалила. Сказала… — Олег замялся, застеснялся, что ли? — что я превзошёл её ожидания. Вообщем, даже почти не делала замечаний. А ведь она у нас такой требовательной была, графоманства в литературе не выносила. Один такой «поэт», приходивший к нам несколько раз на занятия, писал на неё даже жалобы в Союз писателей. Климова, мол, из личной зависти затирает таланты, а из реакционных чувств не даёт ходу его стихам, воспевающим нашу новую жизнь. Старый маразматик!

— И что, — спросил заинтересованно майор, — отреагировали на эту жалобу?

Парень иронически сморщил переносицу:

— Он жаловался в нашу городскую организацию. А там Ларису Алексеевну знают, ей стоило лишь показать его вирши, и всё стало ясно. Он, правда, пригрозил, что напишет в столицу. Да в большом Союзе до таких жалобщиков дела нет.

Кандауров отметил, что Белов очень по-свойски назвал писательскую организацию страны. Подумал: «Наверное считает, что его вступление в «большой Союз» не за горами». И, подтверждая его мысли, Олег тут же сказал:

— Лариса Алексеевна ещё до чтения последней повести говорила мне, что я мог бы уже составить небольшой сборник прозы. И сама посылала мои рассказы со своими рекомендациями в журналы. Два были напечатаны: в нашем городском журнале и одном столичном. — Голос у парня дрогнул. — А в ту субботу, когда уже расходились, она сказала: «Всё, Олег, садись за работу, готовь рукопись, будем пробиваться в издательство…»

Олег прикрыл глаза рукой, помолчал. Потом сказал тоскливо:

— Как всё совпало: и Анатолия Васильевича не было, и Тимоша куда-то торопился!

Кандауров не понял, и Белов пояснил:

— Ларису Алексеевну обычно провожают домой после занятия или Дубровин — он там недалеко живёт, или Тима Романов, наш студиец.

— Молодой парень? — спросил майор, вспомнив названную фамилию. Он обратил на неё внимание, ещё просматривая список: везде пунктуально были указаны и место работы, и должность, и только против фамилии Романова — лишь один домашний адрес. Олег пожал плечами:

— Мой ровесник. Верный паж Ларисы Алексеевны. Всегда просто рвался её сопровождать. А именно в этот раз — и не смог! Даже ушёл раньше — мы ещё час, наверное, сидели.

В голосе молодого человека Викентий Владимирович уловил нечто… Удивление? Сомнение? Намёк? Он не стал сейчас разбираться, но в памяти сделал зарубочку. Просто спросил ещё о Романове:

— Он где работает?

Олег опять пожал плечами, чуть покривил губы:

— Он у нас вроде на творческих хлебах. Чистым искусством зарабатывать хочет. Темпераментная натура. Думаете, фамилия у него от дворянских кровей? От цыганских.

В дверь кабинета стали заглядывать. Сначала молодая преподавательница шагнула, было, но, извинившись, притворила дверь. Потом просунулась лохматая голова студента. Кандауров подумал: пора закругляться.

— Много у вас здесь работы? — спросил напоследок.

Белов аккуратно отвёл со лба на затылок длинные светлые пряди волос: такая причёска делала его старше, солиднее. Ответил обстоятельно:

— Читаю небольшой курс «Поэты пушкинской эпохи», пишу кандидатскую диссертацию.

На этом их разговор окончился.

Дубровину майор позвонил домой вечером, договорился подъехать сразу же. Они сидели в небольшой кухне — стандартный многоэтажный дом нового микрорайона, пили чудесный цейлонский чай, свежезаваренный. Жена Анатолия Васильевича — Лиза, как он её представил, — недавно вернулась из круиза по Средиземноморью и привезла, кроме двух жестянок такого чая, несколько альбомов по искусству, истратив на это всю обменную валюту. Несмотря на полноту, лёгкая в движениях Лиза, разливая чай по чашкам, сказала, приглушив звонкий голос:

— Лариса с мужем должны были прийти к нам на этот чай вот на днях… Мы с Толей приглашали их. Как всё страшно!

— Вы дружили семьями? — спросил Кандауров.

Дубровин ответил:

— Я ведь часто провожал Ларису Алексеевну по субботам. Заходил на полчасика: продолжить разговор, пообщаться с Всеволодом Андреевичем. Он архитектор, у меня тоже высшее строительное образование. Да и не только в этом, в литературе, искусстве вкусы наши совпадали. Вот только в политике современной, в тех процессах, что идут в стране, мы не сходились, часто спорили. Вернее — дискутировали, поскольку дружбе это не мешало.

Дубровин — невысокий, коренастый, лет около пятидесяти, с пристальным открытым взглядом и глуховатым голосом. Он был, как уже знал Кандауров, старостой литстудии и, что теперь выяснилось, другом Климовых. Майор чувствовал к нему симпатию и подумал, что этот человек может быть ему хорошим помощником. Анатолий Васильевич уже рассказал, что в роковую субботу не успел вернуться из командировки. Он работал в пуско-наладочной лаборатории одного института, часто выезжал вместе с бригадой по вызовам заводов, где стояло их оборудование. Вот и на этот раз — срочная поездка в Донецк, сложная поломка. Думал выехать в пятницу, очень хотелось быть на обсуждении повести Олежки Белова. Но пришлось работать и субботу.