Выяснилось, что у дороги все-таки есть конец — в трех-четырех километрах дальше по прямой. Она вела в деревню хмонгов, где в хижинах на сваях вдоль реки проживало около двухсот человек. Старик пригласил нас следовать за ним и сказал, что с радостью покажет путь.

Мы с готовностью приняли его предложение, и вскоре наш неуклюжий «зверь» трясся по дороге, следуя за своим более поворотливым братцем. Деревня, которую я уже не надеялась увидеть, материализовалась перед глазами: чудесные домики на сваях с пристройками и отполированными бамбуковыми полами, снабженные аккуратными лестницами в десять ступеней. Круглозадые свиньи, покачиваясь, семенили по пешеходной дорожке, ведущей к реке; мягкое речное течение омывало корни каучуконосов ленивыми коричневатыми волнами. Идиллия.

Старик хмонг приказал нам занести рюкзаки в дом: собиралась гроза. Его жена подала нам горький зеленый чай, а я тем временем принялась осторожно расспрашивать, как найти жилище старосты, чтобы высказать почтение и попросить разрешения осмотреться. Старик беззубо улыбнулся и показал на пол. Он и был деревенским старейшиной и сказал, что мы можем остаться, но сначала он отведет нас к своему другу, который знает английский и французский, чтобы все прояснить.

Мы послушно забрались на мотоцикл и последовали за стариком по заросшей травой дороге. Смуглые девушки в целлофановых саронгах [6] молотили рис о землю и расталкивали ногами испуганных цыплят. Усохший старец посмотрел на меня сверху вниз, восседая в слоновьем седле с ручной резьбой. Горбатые старухи демонстрировали черные зубы и плевались кроваво-красной слюной с ошметками бетеля.

Мы проехали через ворота, увешанные ржавыми остатками американской колючей проволоки, и внезапно оказались у цементного здания с поникшим вьетнамским флагом. Штаб-квартира компартии. Ворота за нами уже закрылись.

Руководитель был на удивление молод, не в пример деревенскому старейшине, чье лицо было испещрено морщинами и старыми шрамами, и, тем не менее, старейшина раболепствовал перед ним. Мы потревожили начальника во время дневного сна, и он ввалился в комнату с опухшими глазами, отодвинув москитную сетку, натянутую над армейской койкой, чтобы нам было где сесть. Мы молча смотрели друг на друга. Он явно не был рад видеть нас, впрочем, как и мы его. Старик что-то шепнул ему на ухо, объясняя обстоятельства нашего приезда на непонятном диалекте. Молодой чиновник кивнул, не улыбаясь, и обернулся к нам.

— Документы, — сказал он и вытянул руку.

Я решила рискнуть. Он не говорил ни по-английски, ни по-французски; в комнате не было телефона, а столица в нескольких часах езды. И я притворилась идиоткой.

В течение следующего часа мы пытались преодолеть ряд нарочно воздвигнутых мною барьеров. Чиновник спросил, кто мы по национальности, и я пробормотала пару фраз по-французски. Потребовал наши паспорта, и я протянула ему пачку позаимствованных у Джея сигарет. Судя по всему, он хотел проводить нас обратно в Буонметхуот, в полицейский участок, однако боялся, что лошадиных сил у «зверя» окажется побольше, чем у его маленького «Минска». Я искренне с ним согласилась:

— Хороший мотоцикл, рррр-рррр!

Тут старичок что-то шепнул ему, и он попросил у меня словарь. Я неохотно достала его, и он выхватил его у меня из рук, пролистывая взад и вперед в поисках страницы со словом «документы», которую я давным-давно уже вырвала. К этому времени он курил беспрерывно и все чаще посматривал на старика; властные требования давно сменились чем-то более похожим на жалобные просьбы о помощи.

И тут я разыграла козырь.

— Мы могли бы просто уехать, — осторожно проговорила я.

Лицо чиновника осветилось мальчишеской улыбкой, и они со стариком закивали в унисон. Нас выпроводили за дверь, угостили сигаретами, предложили устроить экскурсию по деревне — все что угодно, лишь бы мы уехали. За считанные минуты нас усадили на мотоцикл, и дюжина помощников помогла нам пристегнуть вещи к багажнику. Деревенские жители выстроились длинной шеренгой и стали махать нам на прощание.

Мы же с ревом помчались прочь, и чувство облегчения постепенно улетучивалось. Шел дождь. Речное русло уже не было сухим, впрочем, как и мы. У нас впереди были еще четыре часа пути, а до заката оставался всего час. Ехать по узкой дороге в темноте будет почти невозможно.

В сотне метров от основной дороги мотоцикл наткнулся на булыжник, и задний тормоз переключился в рабочее положение. Переключатель передач давно отвалился и перекочевал ко мне в карман. Мы выехали на дорогу, и тут погасла передняя фара. Я достала фонарик, но его тусклого луча не хватало, чтобы вовремя высвечивать рытвины, и вскоре у мотоцикла начали отваливаться другие части. Мы проехали мимо стада коров с шишковатыми коленями, их юный надсмотрщик брел рядом со стадом. Двигатель наполовину сдох, и при малейшем уклоне в горку мне приходилось вставать и идти рядом с еле дышащим мотоциклом. Я услышала звон деревянных колокольчиков: коровы нас обогнали.

Джей закурил. А потом у нас кончился бензин.

Джей смотрел волком, поэтому я слезла с мотоцикла и побрела к шалашу под открытой крышей, где несколько молодых людей играли в бильярд. Они позвали какую-то старуху, которая бросила один взгляд на пустую пластиковую бутыль у меня в руках и тут же схватила меня за руку и бросилась вниз по дороге. Мы ходили от одной заколоченной хижины к другой; женщина молотила в стены и громко объясняла мое положение, пока из одного дома не высунулась худая рука, протянув литр бензина в обмен на хрустящую новенькую бумажку в десять тысяч донгов. Старуха быстро проводила меня обратно к мотоциклу, проследила за тем, как Джей наполнил бак, взяла небольшие чаевые и побрела домой разрешать очередной кризис — пьяную ссору по поводу неправильного применения бильярдного кия.