– Я уговорился встретиться у Бореля с приятелем, – солгал молодой человек. – До свидания, Андрей Петрович. Верьте, я очень ценю ваше отношение, но сегодня никак не могу.

Сенатор кивнул и сделал кучеру знак трогать.

«Зря я его обидел, – смутно подумал Александр, глядя на удаляющуюся карету. – Он ведь теперь совсем один, да еще старик… Конечно, ему должно быть грустно. Когда в жизни ничего нет, кроме работы…»

Но тут Амалия самым нахальным образом влезла в его мысли и заставила забыть о крестном и о жалости к его старости.

«Не хочу о ней думать… Она такая же, как все. И даже хуже».

Успокоив себя этим рассуждением, Александр вошел в ресторан и спросил отдельный кабинет. Есть ему не слишком хотелось, но надо же было где-то провести время. Однако оказалось, что отдельные кабинеты все заняты. Подавив раздражение, он уселся за столиком в углу, рассчитывая на то, что там его никто не побеспокоит. Однако не тут-то было.

– Корф! Господа, это же Корф!

И тотчас же его обступили знакомые кавалергарды и стали наперебой расспрашивать, кто в него стрелял, как он чувствует себя после того несчастья на канале, зачем расторг помолвку и вообще, почему его давно не было видно. Антон Потоцкий, сидевший вместе с кавалергардами, к сопернику не подошел и предпочел остаться в стороне, кусая губы. Через несколько минут в зале ресторана появился Серж под ручку с дамой, а за ними шел смеющийся во все горло Никита Васильчиков. Когда Серж увидел друга, лицо его просияло.

– Александр! А я-то голову ломал, куда ты запропастился! От твоего денщика ничего нельзя было узнать.

Все это были знакомые люди – и даже более того: люди, которые в массе своей были Александру симпатичны, но отчего-то именно сегодня его все раздражало. И простодушный вид Сержа, и дама, повисшая на его руке, и громкий смех Никиты, и насупленная физиономия Потоцкого, которого барон вообще терпеть не мог. И оттого, что Александр был раздражен, он стал особенно неприятным, говорил дерзости там, где хватило бы обычной дружеской шутки.

– Княгиня Гагарина уверяет, что ее дочь слишком молода для брака, – высказался кавалергард Лаевский, маленький, вертлявый человечек, уже с плешью на макушке, несмотря на молодые годы. – А ее супруг вроде бы обмолвился, что ты не сошелся с ними в приданом. Мы и не знали, Корф, что ты такой сребролюбивый!

– Да ты что, Лаевский? – отвечал Александр с кривой усмешкой. – Я думаю о деньгах так же мало, как твой брат.

Родной брат Лаевского недавно посватался к мадемуазель Чижовой, похожей на самовар без ручек. Ее приданое, впрочем, наводило на куда более приятные мысли. Кавалергард смешался.

– А что касается княжны Гагариной, – добавил Александр, – то я желаю ей счастья. Она прекрасная девушка и, без сомнения, заслуживает самой лучшей доли.

Кавалергард Спасский кашлянул в кулак. Это был высокий глуповатый малый, с громким смехом и развязными манерами.

– То есть она заслуживает Антуана? – уточнил он, подкрутив усы. – Так, что ли?

Антон Потоцкий поднял голову, нахмурившись еще больше:

– Да, я сделал княжне Гагариной предложение. И ничуть этого не стыжусь.

– А предложение было принято? – поинтересовался Никита.

Потоцкий порозовел.

– Оно будет принято, – объявил он звенящим голосом. – Потому что я в отличие от господина барона намерен действительно составить ее счастье. И я не собираюсь променять ее на… – Антон запнулся.

– О, говорят, тут замешана некая польская панна! – протянул Спасский и с многозначительным видом закатил глаза.

Потоцкий сам был наполовину поляк и не имел привычки оскорблять соотечественников. Но Александру не было дела до подобных тонкостей. Для него оскорбление и намек на оскорбление значили одно и то же. Глаза его сузились, рот сжался. Серж поглядел на друга и нахмурился.

– Что-то еду долго не несут, – вмешался он. – Господа! Идите за свой стол. Александр, ничего, если мы с мадемуазель Траппе сядем с тобой? И Никита тоже.

– Не перебивай! – оборвал его Александр. – Так что там с обменом, Антуан? Я, признаться, ничего не понял.

– Не хочу сказать ничего такого, господа, – миролюбиво промолвил Антуан, – но мне кажется странным, что княжна Гагарина, особа столь выдающихся достоинств, была принесена в жертву…

– На заклание, – сострил кто-то из кавалергардов. Сострил пошло, плоско и глупо, но все покатились со смеху.

– В любом случае, – добавил Потоцкий, – я должен быть тебе благодарен.

Серж всмотрелся в лицо Александра и с облегчением понял, что тот уже не так напряжен. Фу, черт, пронесло! Мещерский отлично знал своего друга и помнил, что его вспышки гнева могут быть крайне непредсказуемы.

– Да не за что, – равнодушно бросил Александр Потоцкому. – Если уж тебе так нравится питаться моими объедками…

Через несколько секунд ошеломленный, с вытаращенными глазами официант примчался к хозяину ресторана и доложил, что внизу господа офицеры убивают друг друга. Хозяин вздохнул, поглядел в зеркало, поправил галстук, пригладил усы, стряхнул ниточку с манжеты и спустился вниз. Он жил в России давно и успел привыкнуть к нравам этих «fous Russes» [34] . Кроме того, по собственному опыту ресторатор понял, что всегда надо дать господам выпустить пар и только тогда появляться в поле их зрения, иначе не миновать беды.