– Ладно, там и увидимся, – согласилась я.

Он поцеловал меня в ответ, и я отправилась в класс.

Раньше я участвовала в издании ежегодного школьного альбома, так что цифры оттуда помню наизусть. Делбрукская школа находится в пяти минутах ходьбы от Трансканадской автомагистрали, на зеленом от водорослей северном побережье Ванкувера, и насчитывает тысячу сто шесть учеников. Она открылась весной 1962 года. И к 19-му, моему выпускному году, из ее стен в «большой мир» вышло около тридцати четырех тысяч человек. Большинство из них в свое время были вполне милыми школьниками: косили лужайки, приглядывали за младшими братьями и сестрами, напивались по пятницам, а иногда разбивали машины или крушили стены домов, даже не зная зачем – чувствуя только, что иначе нельзя. Многие из них выросли в послевоенных блочных домах, которые к 19 году на рынке недвижимости считались мертвым грузом. Хорошие участки. Прелестные деревья. Красивые виды.

Насколько мне известно, Джейсон и я были единственной супружеской парой в Делбрукской школе. Здесь рано не женились, хотя вряд ли по религиозным убеждениям. Помню, как-то на уроке английского в одиннадцатом классе я подсчитала, что из двадцати шести учеников пятеро сделали аборты, трое торговали наркотиками, две – откровенные шлюхи и один – малолетний преступник. Думаю, это и подвигло меня к обращению: я боялась унаследовать мораль современного мира. Была ли я выскочкой? Ханжой? И кто вообще дал мне право судить? Не скрою, я хотела того же, что и остальные. Но при этом желала получить все по правилам, то есть поступая по закону и по вере. А еще – и здесь, пожалуй, крылась моя ошибка – я хотела быть умнее других. Меня постоянно гложет мысль, будто я использовала окружающих, чтобы добиваться своего. Так же с религией. Перечеркнула ли я все хорошее, что во мне было?

Джейсон прав: я – мисс-формалисс.

Математика кишела иксами и игреками, двумя буковками, которые крутились вокруг, словно в кошмарном сне, и мучили меня своим постоянным стремлением быть равными друг другу. Им бы жениться и стать новой буквой, положив конец всем этим глупостям. А потом нарожать детей.

Уставившись в окно, я задумалась о будущем ребенке, время от времени переворачивая страницы под шелест чужих учебников. Перед глазами мелькали картинки тяжелых родов, кормления грудью и детских колясок: мои знания о материнстве ограничивались тем, что я когда-то почерпнула из журналов и газет. Я делала вид, что не замечаю отчаянных сигналов Лорен Хэнли, сжимающей в руке явно предназначенную мне записку. Лорен – одна из немногих моих согруппниц по «Живой молодежи» [1] , продолжавших разговаривать со мной после того, как стали трепаться, будто мы с Джейсоном спим друг с другом.

Наконец Кэрол Шрегер передала записку. В ней Лорен умоляла поговорить на перемене. И вот мы встретились у ее шкафчика. Лорен, понятное дело, предвкушала слезливое раскаяние, поэтому от моей безмятежности ей, похоже, стало не по себе.

– Все только и говорят о тебе, Шерил. Твоя репутация идет прахом. Ты просто обязана что-то сделать.

Наверняка сама Лорен и распускала слухи. Только какое мне, замужней женщине, до этого дело?

– Пусть говорят, – ответила я. – Достаточно того, что мои лучшие друзья сторонятся подобных сплетен. Не правда ли, Лорен?

Она покраснела.

– Все знают, что в эти выходные, пока родители Джейсона были в Оканогане, твоя машина стояла у его дома.

– Ну и?…

– Ну и вы двое могли там чем угодно заниматься! Не то чтобы так и было… Но представь, как это смотрится со стороны!

На самом деле мы с Джейсоном действительно занимались «чем угодно» все выходные напролет. Однако должна признать, что я с удовольствием наблюдала за переминавшейся с ноги на ногу Лорен, смущенной моим молчанием. В любом случае мне было не до разговоров. И я покинула Лорен, сказав, что иду в класс готовиться к предстоявшему выступлению о первых канадских трапперах.

В классе я села за парту, открыла голубую тетрадь и стала писать одни и те же слова: «Бог нигде», «Бог сейчас здесь», «Бог нигде», «Бог сейчас здесь»… Когда потом найдут эту тетрадку, пропитанную моей запекшейся кровью, поднимется большая шумиха. А чуть позже, когда тело будут предавать земле, эти слова фломастерами напишут по всей поверхности моего белого гроба. Хотя на самом деле в тот момент я всего лишь пыталась очистить голову и ни о чем не думать, надеясь остановить время.

Здесь – где бы ни было это здесь – царит абсолютное спокойствие. Я уже не принадлежу земному миру, но еще не попала в мир грядущий. Думаю, после бойни сюда должна была попасть не только я. Но где остальные, сказать не могу. И, что бы это ни значило, я больше не беременна. Правда, не понимаю – почему. Где мой ребенок? Что произошло с ним? Как он мог просто взять и исчезнуть?

Здесь тихо. Тихо, как в родительском доме; тихо, как в классе, где я писала в тетрадке. До меня доносятся лишь молитвы и проклятия: только у них есть сила долететь до этого мира. Я разбираю слова, однако не могу понять, кто их произносит. Очень хочется услышать Джейсона и моих родных. Только как отличить их слова от речей остальных?

Я никогда не состарюсь. Я рада, что сохранила способность поражаться обыденным вещам, хотя что-то подсказывает мне – это скоро бы прошло. Я любила мир: его красоту, необъятность и в то же время – крохотность; любила первые аккорды песни «Битлз» «Прекрасная Рита»; голубей, прижимавшихся друг к дружке на фонарях у входа в Стенли-парк; чернику и голубику в первую неделю июня; гору Грауз, запорошенную снегом до среднего подъемника к третьей неделе октября; горячие бутерброды, пропитанные расплавленным сыром; крики влюбленных ворон с электрических проводов в начале мая… Мир – восхитительное место, наполненное чарующими событиями, от которых комок встает в горле, будто смотришь на невесту, идущую к алтарю. Событий столь же значительных и исполненных любовью, как поднятая с ее лица вуаль, клятва в вечной верности и первый супружеский поцелуй.