– Я ему не нянька, – говорит Том и накладывает себе полную тарелку салата. Мы все опять садимся за стол. Лидия ностальгически восторгается прошлым – тем, что она теперь называет берлинским периодом своей жизни. Том, не переставая жевать, рассказывает историю, как в те времена на одном вернисаже внезапно потух свет и тогда все разговоры стали как бы отражаться от потолка. Билли и Лидия фыркают. Том объясняет, что дело было в испорченном подслушивающем устройстве, которое работало, так сказать, наоборот, как усилитель. Теперь висбаденцы тоже смеются.

Билли подсаживается ко мне и спрашивает, приблизив губы к моему уху, взяла ли Данни – мы с ней работаем в одной газете – своего племянника на время или насовсем.

– Ведь мать этого мальчика, сестру Данни, кажется, насмерть сбила машина, когда она ехала на велосипеде?

– Я и не знал, – говорю я, – что ты знакома с Данни.

Билли вспоминает о других похожих случаях, когда водитель, сбивший кого-то, пускался в бегство, и говорит, что, наверное, такое несчастье вызывает у непосредственного виновника сильнейший шок и что на суде следовало бы учитывать смягчающие обстоятельства. Я с ней не соглашаюсь, потому что при столь снисходительном отношении любая свинья могла бы найти для себя оправдания.

– Ты прав, – говорит Билли, – но все же в отдельных случаях необходимо принимать во внимание воздействие подобного шока.

– Не могли найти лучшей темы! – кричит Том. Он предлагает Лидии и мне как-нибудь приехать к ним на целый уик-энд – в мае или в июне, или тогда, когда Билли будет давать концерт со своими учениками.

– Дорогу вы теперь знаете, – говорит Билли. Наш подарок все еще лежит, нераспакованный, на табурете.

На прощание Билли обнимает даже меня. Лидия долго канителится, прежде чем сесть в машину. Мы выглядываем в окна, машем и улыбаемся, хотя никто не может это увидеть.

– Уже полвторого, – говорит Лидия. Она открывает бардачок и складывает туда визитные карточки. – Нас приглашают на побережье Северного моря, в Циттау и Висбаден. – Она вытягивает и скрещивает ноги. Я ей предлагаю откинуть назад спинку и заснуть.

– Я сегодня не слишком много болтала? – спрашивает она.

– Нет, – говорю, – вовсе нет.

Когда я притормаживаю у светофора перед стройкой, Лидия уже спит. Шоссе с недавно обновленным покрытием тянется – прямое, как стрела, и хорошо освещенное – через как будто вымершее местечко. Я еду дальше, не дожидаясь зеленого сигнала светофора. Внезапно за нами оказывается машина, водитель которой постоянно переключает фары то на дальний, то на ближний свет. После строительной площадки я снижаю скорость. На следующем перекрестке мы сворачиваем налево. Чужая машина следует за нами. Игра с переключением фар продолжается. Я проверяю свои фары, ручной тормоз, температуру, Уровень бензина, мигалки. Если бы задний свет не работал, Том бы наверняка нас окликнул.

Я поправляю зеркальце заднего вида и смотрю направо. Те, в другой машине, явно не собираются нас обгонять. Их бампер остается на той же линии, что и наша задняя ось.

У последнего дома цепочка уличных фонарей заканчивается, дальше по обеим сторонам дороги тянутся поля, освещаемые только тоненьким серпом месяца. Я поддаю газу, переключаю на дальний и стараюсь держаться середины шоссе, чтобы осевая линия бежала между колесами. На скорости сто двадцать километров в час мы мчимся по направлению к лесу. Они фактически гонят нас перед собой – эти румыны, русские, поляки или бог знает кто… А что если я налечу на какое-нибудь упавшее поперек дороги дерево? Я с сожалением думаю о том, что напрасно мы не взяли с собой Энрико.

Мне нужно сохранять спокойствие, я не вправе полагаться только на свою рефлекторную реакцию… Бак заполнен на четверть. Это придает машине дополнительную маневренность. Мы в конце концов находимся в густонаселенном районе Германии, а не в какой-нибудь Сибири. У меня чешутся коленки – хорошо еще что не ступни. На ближайшем прямом отрезке дороги я перегибаюсь направо и пытаюсь нажать на кнопку Лидиной дверцы, но не могу дотянуться. Ощупью ищу кнопку на своей дверце.

Если они столкнутся с нами, мы вылетим на обочину. А ведь у нас нет системы ABS, нет подушек безопасности, даже с моей стороны. Мы просто пристегиваемся ремнями. Может, ремни все-таки послужат какой-то защитой в случае бокового удара, думаю я.

Опять поля, никаких домов, строительные площадки, дорога суживается… В зеркальце я вижу, как меркнут их фары.

На железнодорожном переезде перед Гейтхайном мигает предупредительный сигнал, шлагбаум уже опущен. Я перегибаюсь через колени Лидии и проверяю, плотно ли закрыта с ее стороны дверца. Фары позади нас вновь зажигаются.

– Гейтхайн, – сообщаю я только что проснувшейся Лидии.

– У тебя ледяные руки, – говорит она.

– За нами – психи, – говорю я.

– Кто? – переспрашивает она и оборачивается.

Они подъехали так близко, что их фары больше нас не слепят. И я могу рассмотреть плоское ребячливое лицо.

– Псих, – говорю я. Он сидит, наклонившись вперед, как экскаваторщик, касаясь подбородком руля. И вдруг вытягивает вперед шею. Стукается лбом о стекло. Я ощущаю толчок.

– Что ему надо? – Лидия опускает со своей стороны солнцезащитный козырек.

– Он только что… – я сглатываю слюну, – поцеловал наш бампер.

– Какого черта?!

Приближается поезд. Рельсы пружинят под товарными вагонами. Мое правое колено выпрямлено, стопа скользит по тормозной педали, пока та не оказывается в аккурат под серединой подошвы.