Я отнимаю у нее мои ладони. Но Ханни так и остается сидеть с протянутыми ко мне руками.

– Когда Детлеф сегодня утром разбудил меня, – продолжает она, – я чувствовала себя усталой как собака, но улыбалась. Он отправился в ванную, а я встала у окна. Приготовилась, закрыла глаза и – ничего не произошло. Как будто кто-то, пока я спала, украл это у меня, вырвал из горла, уничтожил. Я выглянула в окно, затянутое сеткой, и не увидела ничего знакомого, кроме самой этой сетки. Мне стало так тошно, Марианхен. Детлеф тронул меня за плечо и поцеловал в затылок. А я разревелась. Потому что вдруг поняла: все, что Детлеф делал для меня, было напрасно. Можешь себе представить?

Ханни поднимает глаза. Вертит в пальцах пустую рюмку. Она чего-то от меня ждет. Но я не могу оправдать ее ожидания; вообще не могу быть такой, как она: просто сбежать от мужчины и потом рассказывать другим странные истории. Мы с ней не виделись три или четыре года. А познакомились на курсах женской спортивной гимнастики. Она была самой младшей в группе. И мы с ней никогда не ходили друг к другу в гости, только иногда обедали вместе и заказывали немного вина. Я поднимаюсь из-за стола. Мне хочется выпить воды. Ханни снимает браслеты и расстегивает застежку часов.

– Марианхен, – она приближается ко мне. Протягивает навстречу руки. Она хочет броситься мне на шею. Я перехватываю ее руки, кладу их себе на плечи. Конечно, даже это я делаю против воли. Потому что вообще не хочу, чтобы до меня дотрагивались.

Я спрашиваю, скучает ли она по Детлефу. Она трясет головой. Я отпускаю ее запястья, но она все так же крепко держит меня. Я стараюсь уклониться от ее дыхания.

– Ты вся какая-то напряженная, – говорит она. Ее пальцы слегка массируют мои плечи. Вблизи ее верхняя губа кажется поблекшей. Вообще я больше не нахожу ее лицо красивым.

– Теперь ты можешь… – говорю я и, когда она непонимающе морщит лоб, поясняю: – Пойти в ванную.

Я закрываю дверь кухни и открываю окно. Потом вытряхиваю пепельницу и ополаскиваю ее, иначе никакое проветривание не поможет. На булочке, там где Ханни ее надкусила, остался след помады. Я выбрасываю булочку вместе с пробкой, вымываю бутылку и рюмку и начинаю накрывать стол к завтраку. Браслеты и часы кладу между подставкой для яиц и блюдцем.

Из ванной доносятся ее комичные «клики». Я не уверена, действительно ли они звучат так громко или мне это только мерещится. Я вытираю пепельницу. Ставлю ее рядом с часами, споласкиваю руки и держу их еще какое-то время под струей воды. Пустую бутылку бросаю в корзину, поверх старых бумаг, и вытаскиваю из-под нее телепрограмму за прошлую неделю. Присев к столу, читаю свой гороскоп: «Дева, 22.8 – 21.9. Вы опять кому-то понадобитесь. Если войдете в положение этого попавшего в беду человека, вам тоже наверняка окажут действенную помощь». Потом о Дитере: «Скорпион, 23.10. – 21.11. Чтобы принять ответственное решение, вам придется поломать голову. Подождите дальнейшего развития событий, а пока постарайтесь приятно проводить время!» – «Губная помада защищает от рака. У женщин реже, чем у мужчин, бывает рак губы. Объяснение: женщины постоянно пользуются помадой и тем самым каждодневно защищают себя от ультрафиолетовых лучей. Красящие вещества в помаде действуют как блокаторы».

Широкий браслет Ханни не налезает на мою руку. Два других, что потоньше, – те да. Дата на ее часах прочитывается лишь наполовину.

Я наливаю в посудомоечную машину столько воды, сколько нужно для шести чашек, но крышку оставляю открытой – чтобы не забыть и не устроить завтра потоп. Упаковка из-под фильтров пуста. Я сплющиваю ее и втыкаю между газетами. У нас осталась только одна закрытая упаковка со слишком большими фильтрами – четвертого размера вместо третьего; я давно привыкла к тому, что она стоит, задвинутая между пакетами с пекарным порошком и порошком для приготовления пудингов. Я открываю эту упаковку.

Фильтр, от которого я отрезала узкую полоску, сразу же входит в нашу кофеварку. По его образцу я подравниваю другие. Я не знаю, почему давно этого не сделала. Я достаю из корзины только что выброшенную упаковку, распрямляю ее, наполняю обрезками от фильтров и опять засовываю между газетами. Потом беру в руку будильник с большим циферблатом и подношу к глазам, чтобы проследить, как дернется минутная стрелка. Озябнув, я поднимаюсь и подхожу к окну. Никаких звезд на небе не видно. Луны – тоже. Я медленно закрываю раму. И вспоминаю, что хотела попить. Вынимая из буфета стакан, я говорю себе, что – раньше или позже – умирать придется каждому, всем. В данный момент эта истина кажется мне удивительным открытием.

Я выпиваю воду, соскабливаю воск с подсвечника, выбрасываю огарки и вставляю новые свечи. Внезапно я перестаю ощущать усталость, и у меня даже возникает желание включить радио, чтобы послушать музыку, просто красивую музыку. Но я отказываюсь от этой мысли. Я не хочу рисковать. Мне важно сохранить хорошее настроение, пусть лишь на пару минут.

Франк прислонился лбом к двери в ванную.

– Все в порядке? – спрашивает он. Его голос звучит глухо. Он кладет руку на ручку двери. – Можно? Несмотря на жевательную резинку, собственное дыхание напоминает ему о давешнем ужине: индейка со сливками, запеченная в горшочке, перед этим – луковый суп, после – итальянский сырный десерт. Кроме пива он ничего не пил. Они вышли из погребка «У ратуши» около двенадцати. А сейчас – час ночи.

– Барбара? – Его пальцы постукивают по дверному косяку. – С тобой все в порядке?