Нет, не может быть. Серега в таких случаях не обижается — наоборот, шутить начинает над ее вышестоящим положением.

Но это на публику. А что у него в душе творится? Вдруг то же, что у Лариски на языке?

Нет. Быть не может, чтобы у него кто-то на стороне был. Ира бы почувствовала. Она не смогла бы пропустить такое.

А покоя в сердце уже давно не было. Какой покой, когда Лариска песни свои напевает с утра до вечера?! Как бы ее уволить? Сокращение штатов, что ли, изобразить? Она столько лет справлялась без секретарши, да и сейчас, по сути, сама все делает: Трегубович только языком трепать горазда. Да, уволить. Так будет спокойнее. Ира перестанет нервничать и цепляться к Сергею по пустякам. Лариска на нее плохо влияет. Уволить — и вся недолга!

Но как ее уволишь, если у той на шее больная мать?!!

Вскоре в тему неверности Русакова и изжитости их с Ирой брака незаметно и будто бы органично вплелась свежая струйка.

— Хм. Ир, тебе не кажется, что Черкасов зачастил в сторону дирекции? С чего бы это?

Честно сказать, Ира даже не заметила, когда и с чего все началось. Была уверена — Лариска возродила мечту охмурить Черкасова. Мол, вот он и бегает в сектор дирекции — на глаза секретарши лишний раз попасться. Не сразу, совсем не сразу поняла, на какую мельницу эта струйка льет воду.

Сначала это была даже не струйка, а так, отдельные капельки, как морось: кап на мозги, кап… Постепенно морось усиливалась: кап, кап, кап, кап, кап… И вот из отдельных капель возник тоненький пока, несильный еще ручеек, и не капал уже — журчал, пусть тихонько, но живенько так, свеженько, весело:

— Ой, подруга, ошиблись мы. Какой же он голубой? Там ни грамма голубизны. Ни синего нет, ни фиолетового. И насчет импотенции, пожалуй, бабьё наше погорячилось. Поспешило. Ох, что-то будет… Он на дню раз десять забегает, якобы факс отправить, а сам глаз от твоего кабинета не отводит. Я уж переживаю, как бы бабьё не заметило, а то косточки тебе живо перемоют…

— Ага, — парировала Ира. — Он в кабинет мой влюбился. Дверь, блин, у меня самая симпатичная!

Но спорила она с Трегубович по привычке. А еще для того, чтоб пыл ее, до сплетен охочий, остудить.

Она и сама заметила участившиеся визиты Черкасова. До конца еще не была уверена — может, по делу бегает? Может, просто показалось? Может, она в Лариску потихоньку превращается, выдавая желаемое за действительное?

Но ведь вовсе не желаемое, нет! Ей этот Черкасов и даром не нужен, и за деньги не нужен. Ни авансом, ни в рассрочку. Ни в профиль, ни анфас. Она терпеть таких не может: слащавых, самовлюбленных. Ну ладно — безупречно выбрит и выглажен, туфли издалека сияют. Это как раз только в плюс каждому мужчине. Как и изысканный парфюм. Эх, если б ее Русаков мог так пахнуть! Но нет, у Сереги другой аромат. Мужицкий. Рабочий.

А у Черкасова ногти маникюром сияют! Без лака, а блестят — так отполированы. И что это за мужик?! Волосинка к волосинке уложена — не каждый парикмахер такую прическу сделает: вроде и не прилизано ничего, даже где-то творческий беспорядок напоминает, и в то же время волосы лежат безукоризненно, вроде он только-только из дорогущего салона вышел. Не мужик — самый настоящий манекен. Ему бы не в маркетологи — ему самое место на подиуме. Вот там бы он вполне органично смотрелся. Никакого 'слишком' — вроде так и надо.

Но он почему-то пошел в маркетологи. И зачем-то пришел в их трест — вроде работы в городе мало! А теперь без конца в дирекцию таскается, будто ему там медом намазано.

Внешне все выглядит чинно-благородно: то бумага у него закончилась, то факс в кабинете 'закидывает', то вдруг данные какие-то понадобились. А кабинет-то у Ирины — не кабинет вовсе, один сплошной 'аквариум'! Шефу понравилось, что в Америке мало у кого кабинеты закрытые. Едва вернулся — тут же перестройку в главном офисе закатил: все должно быть на виду, каждую минуту он должен видеть, работает человек или ерундой мается. Вроде и повесил жалюзи на стеклянные стены, да закрывать их позволил только на время обеденного перерыва. Справедливости ради следует заметить, что и в своем кабинете крайне редко закрывает жалюзи. Однако для Ирины это слабое утешение: за стеклянной перегородкой она чувствует себя выставленной напоказ в витрине модного бутика. Подходите, граждане, подходите! Не стесняйтесь, разглядывайте все в подробностях: как она сидит, как по телефону разговаривает, как бумажку упавшую поднимает, изящно наклонившись.

Радовало одно: приемная у Ирина своя. Пусть не такая большая, как у генерального, зато отдельная, а потому навязчивый взгляд шефа не мурыжил ее с утра до вечера. Правда, сама приемная от общего коридора тоже отделялась всего-навсего стеклянными перегородками, но, так как на всех стеклах висели жалюзи, в итоге выходило, что от посторонних глаз Ирина была слегка прикрыта вроде как легкой дымкой. Хотя, конечно, если внимательно посмотреть, без особого труда можно различить, чем занимается хозяйка кабинета в данную минуту. И все-таки оставалось некоторое ощущение прикрытости. Пусть условной — но все же не такой 'голой'.

Некоторые перемены в поведении Черкасова не сразу ее насторожили. Однако довольно скоро поняла, что назойливое его внимание адресуется не секретариату в целом, то есть Ларочке, а конкретно ей, Ирине.

Открытие это ее не порадовало. Напротив, вызвало раздражение: на кого ты, малолетка, пялишься? Единственное, что она испытывала по отношению к нему — неприязнь. То глухая, то яростная, она непременно захлестывала ее при одном взгляде на юного красавца.

Все в нем было слишком вызывающим: и стиль одежды, позаимствованный из последних журналов мод, и идеальная прическа, идеально же имитирующая непричесанность. И лощеная, вечно чему-то радующаяся физиономия, будто у него каждый день был день рождения.