По завершении его выступления я предложил трем сеньорам на выбор: убраться самостоятельно или быть вытолканными взашей. Прежде чем дверь захлопнулась у них перед носом, Эскобильяс соизволил наградить меня своим фирменным злобным взглядом.

— Мы ждем ответа в течение недели, или вам конец, — процедил он сквозь зубы.

— Через неделю вы и ваш идиот компаньон будете покойниками, — хладнокровно ответил я, плохо понимая, что заставило меня это сказать.

Вторую половину утра я провел, созерцая стены, пока колокола церкви Санта-Мария не напомнили мне, что пора собираться на встречу с доном Педро Видалем.

Видаль ждал меня, заняв лучший столик в зале. В руках он нежил бокал белого вина и слушал пианиста, который наигрывал пьесу Энрике Гранадоса [25] бархатными пальцами. Увидев меня, Видаль встал и радушно протянул руку.

— Поздравляю, — сказал я.

Видаль невозмутимо улыбался, дожидаясь, пока я усядусь, и только потом сел сам. Последовала минутная пауза, заполненная звуками музыки, а также взглядами персон из высшего общества, которые приветствовали Видаля издалека или же подходили к столику, чтобы поздравить его с успехом, о котором только и говорили в городе.

— Давид, ты не представляешь, насколько я сожалею о том, что произошло, — начал он.

— Не сожалейте, лучше наслаждайтесь.

— Думаешь, это так много значит для меня? Лесть горстки неудачников? Я мечтал о твоем триумфе.

— Простите, что вновь разочаровал вас, дон Педро.

Видаль вздохнул.

— Давид, я не виноват, что на тебя открыли сезон охоты. Ты не просишь, ты требуешь во весь голос. Ты уже большой мальчик и должен понимать, как делаются такие вещи.

— Просветите меня.

Видаль прищелкнул языком, словно мое простодушие оскорбляло его в лучших чувствах.

— А чего ты ожидал? Ты не член стаи. И никогда не станешь. Ты не хотел быть как все и думаешь, тебя простят. Ты замкнулся в своей башне и полагаешь, что выживешь, не присоединившись к общему хору, и сойдешь за своего. Ты ошибаешься, Давид. Всегда ошибался. Игра идет другая. А если хочешь сыграть по своим правилам, пакуй чемоданы и уезжай куда-нибудь, где ты сможешь стать хозяином судьбы, если такое место найдется. Но если останешься здесь, следует присоединиться к общине, какой бы она ни была. Все очень просто.

— Вы следуете этому принципу, дон Педро? Не выделяться в общине?

— А мне это не нужно, Давид. Я их кормлю. Чего ты тоже никогда не понимал.

— Вы бы удивились, узнав, как быстро я постигаю науку. Но не беспокойтесь, поскольку все эти рецензии не имеют ровным счетом никакого значения. Так или иначе, завтра никто о них и не вспомнит: ни о ваших хвалебных, ни о моих разгромных.

— Тогда в чем проблема?

— Пусть все идет своим чередом.

— Эти два сукиных сына? Барридо со своим стервятником?

— Забудьте, дон Педро. Как вы сказали, я сам кругом виноват. Больше никто.

Возник maitre [26] с вопрошающим выражением в глазах. Я в меню не заглядывал и даже не собирался.

— Как обычно, на двоих, — распорядился дон Педро.

Maitre с поклоном удалился. Видаль посмотрел на меня точно на хищного зверя, посаженного в клетку.

— Кристина не смогла прийти, — проронил он. — Я принес вот это, чтобы ты ей надписал.

Он положил на стол экземпляр «Шагов с неба», обернутый в пурпурную бумагу с печатью магазина «Семпере и сыновья», и подтолкнул ко мне. Я не прикоснулся к книге. Видаль побелел. Яростная стычка и ее оборонительный характер заставили трубить отбой. Теперь настала пора сделать выпад.

— Скажите мне без промедления что должны сказать, дон Педро. Я не кусаюсь.

Видаль осушил бокал вина.

— Мне хотелось бы сказать тебе две вещи. И они тебе не понравятся.

— Я начинаю привыкать к дурным новостям.

— Первая касается твоего отца.

Я почувствовал, как ядовитая ухмылка растворяется у меня на губах.

— Я хотел признаться тебе в течение многих лет, но мне казалось, что правда не принесет добра. Ты решишь, будто я молчал из трусости, но я клянусь, клянусь чем угодно, что…

— Что? — перебил я его.

Видаль вздохнул.

— В ту ночь, когда умер твой отец…

— Когда его убили, — поправил я холодно.

— Произошла ошибка. Твоего отца убили по ошибке.

Я тупо смотрел, не понимая, что он силится сказать.