Он обвел глазами стол, ища чего-нибудь съестного, но, кроме прогорклого масла, там ничего не было. По карманам, он помнил, у него оставалось еще копеек сорок мелочи. «Хорошо бы сейчас выпить пивка, — подумал он, ощущая себя все-таки немного разбитым. — На пиво с сушечками как раз хватит. Только, пожалуй, рано еще… вообще-то нехорошо, — была следующая мысль. — Великий пост, а я начинаю день с пива. Надо пойти в церковь».

Он подошел к окну и раздернул занавески. Как следует еще не распогодилось, нежные утренние облака еще не разошлись, но кое-где проглядывало голубое небо, дома напротив внезапно ярко освещало солнце, и день обещал быть прекрасным, по-настоящему весенним. Соседские часы, которые так мучили Мелика ночью, пробили на этот раз правильно, восемь. Ванная была занята. Наскоро умываясь на кухне, он понял, что бриться у него сегодня все равно сил нет, и, поспешно одевшись, выскочил на улицу.

Тотчас же его охватило удивительно радостное, светлое настроение, какое бывало разве что в детстве, самое позднее в ранней юности или когда он вышел из лагеря. Он почувствовал облегчение оттого, что рутина, в которую он был втянут последние годы, вдруг прервалась. Он не должен был никого просить, ни у кого не надо было ничего клянчить, не надо было ждать ничьего решения — он мог действовать сам! На мгновение он остановился, спросив себя: почему он не мог действовать сам прежде, в других ситуациях, но тут же отбросил эти мысли: отчего-то он был точно уверен, что именно теперь пришло настоящее, и если прежние возможности он считал настоящим, то это была, без сомнения, натяжка. Может быть, это было оттого, что раньше перед ним всегда стояла безличная сила — Церковь или КГБ, а теперь ему предстояло бороться с конкретными людьми? «Я уже решил, что должен с ними бороться? Вот как. Интересное дело!» — усмехнулся он, стараясь успокоить себя. «Но все же единственный способ что-то изменить — это не сидеть на месте! — тут же сказал он себе. — Надо действовать!»

Так он шел некоторое время, разговаривая сам с собой; то останавливаясь и спрашивая себя возмущенно, какое перо ему вставили в задницу, то прикидывая, какой маршрут ему избрать и к чему сегодня в самом деле ему надлежит себя готовить. Для начала он решил зайти к Вирхову, узнать, что же в действительности происходило у Татьяны, откуда она знает сумасшедшего, зачем он появился у нее и т. д., но еще раньше следовало зайти в церковь.

Троллейбусом, в толчее спешащих на службу людей он доехал до центра и пешком поднялся вверх к Брюсовскому переулку: в здешней церкви его не знали, а ему не хотелось стоять слишком долго, тем более что к началу он все равно уже опоздал. Народу было много; крестясь, Мелик протиснулся вперед. Кроме старух из простонародья и типично церковных крепких пожилых мужиков тут было несколько интеллигентных дам тоже в возрасте и еще несколько человек молодежи. Мелик остановился чуть сбоку и сзади одной такой парочки, наверное, из окрестных домов для начальства — высокого красивого молодого человека в пальто с нерпичьим воротником и такою же шапочкой в руке и девушки, тоже хорошо одетой, в тускло блестевшей, как позолоченный оклад, шубке, от которой сквозь церковную духоту и ладан тонко пахло мехом и духами. «Ныне время дела-тельное при дверях суд, восстанем убо, постящиеся, принесем слезы умиления», — читал священник. Мелик пытался сосредоточиться. Девушка была, насколько он мог видеть, довольно миленькая и выхоленная. Он стеснялся, однако, рассматривать ее слишком внимательно; к тому же она все время поворачивала голову к своему спутнику, удивленно и, кажется, с тайным восхищением глядя, как тот — чувствуя, конечно, эти ее взгляды — важно и красиво молится, склонив немного голову и поднявши ко лбу руку с длинными гибкими пальцами. «Неофит, из музыкантов. А теперь вот девочку привел, обращает», — подумал Мелик, вспоминая одновременно, сколько у него самого интрижек начиналось вот так же, с обращения. Но все его «обращенные» были полуинтеллигентные суфражистки, если не вовсе потаскушки, которые не хотели себе в этом признаваться, или уставшие и искавшие спасения от мужей и от семейной жизни замужние бабы, разочарованные и истеричные; впрочем, истеричными были и те и другие. Такой холеной и чистенькой девочки из высокопоставленной семьи у него никогда не было. Мелик ощутил, как раздражение его все возрастает. Он еще раз попробовал сосредоточиться. Лишь на мгновение что-то кольнуло, но потом опять все уплыло. Он еще какое-то время рассматривал незнакомые ему иконы, затем стал проталкиваться к выходу, провожаемый недовольным шипением прихожан.

На Никитской в магазине он выпил из горлышка бутылку пива. Денег у него оставалось теперь копеек десять. От пива чуть полегчало; ловя эти блаженные минуты, Мелик медленно побрел бульваром к Арбату, присевши даже раз от слабости на скамеечку. Вирхова дома не было, соседка, молодая баба, сама, как видно, со здорового хмелья, с синяком под глазом и почти без голоса, сказала, что не заметила, ночевал ли сегодня Вирхов. Мелику это не понравилось. Он подумал, что, как это ни противно, ему следует теперь зайти к себе на работу, сделать оттуда несколько звонков (и, в частности, попробовать разыскать Вирхова), а заодно сшибить у кого-нибудь денег.

Работа его находилась совсем недалеко отсюда (он учитывал это, когда предполагал навестить с утра Вирхова), на Зубовском бульваре. Это была маленькая лаборатория при Комитете стандартов, занимавшаяся перспективным планированием или чем-то в этом роде, в чем Мелик участия не принимал; его начальник Петр Николаевич Петровский был человек на службе довольно ловкий, но вместе с тем в душе интеллигент, романтик, собирался вот-вот креститься, а своего лаборанта почитал чуть ли не за святого. Лаборатория их размещалась в глубине хорошенького дворика, в полуподвале жилого дома. Здесь они занимали две комнатки, одну побольше, другую совсем маленькую, метров пяти, бывшую кухню; в квартире напротив, также предназначавшейся для их лаборатории, еще жили жильцы, которые никак не хотели выезжать в отдаленный район.

Мелик вошел. В большой комнате сидели лишь две девицы: машинистка и одна из лабораторских инженерш, обе некрасивые и сейчас неимоверно злобные оттого, что начальник сегодня тоже был здесь и они должны были изображать, будто работают. Мелика они откровенно не любили; презрительно и настороженно они кивнули ему, но он, рассчитывая, что, может быть, придется взять у них взаймы, улыбнулся им поласковее и даже потянулся шутливо погладить инженершу по головке. Инженерша была из какой-то богатой семьи. Она возмущенно отдернулась и принялась долбить вульгарно накрашенными руками в перстнях и кольцах электрическую счетную машину.

— А, это вы, Валерий Александрович! — обрадовался Петровский, высовываясь из своего закуточка. — Заходите, заходите, дорогой, очень рад вас видеть. — Он поплотнее притворил дверь, они троекратно поцеловались, причем Мелик старался отворачиваться, чтобы не дохнуть на него пивом. — Что-то вы неважно выглядите сегодня, — сказал он, всматриваясь в Мелика. — Поститесь? — произнес он одними губами. — Смотрите, нужно все же поаккуратнее. Режим какой-то нужно соблюдать, нельзя себя доводить до крайности. Вы нам еще нужны, — пошутил он. — Я хоть и сам, конечно… все правила соблюдаю, но стараюсь держать себя в форме. Я ведь когда-то и спортом занимался. Я ведь теперь как? С утра зарядочку, кашки. Бегаю два раза в неделю. А как же иначе? Иначе получится, что не мы (…). Нет, мы должны не только сохранить себя, но и дело сделать, — подчеркнул он, уже не понижая голоса, потому что электрический арифмометр за стеной в эту минуту начал хрипеть и надсадно кашлять, как старый курильщик поутру.

Мелик кивнул, оглядывая благочестивое и вместе с тем волевое лицо Петровского. Пивной кайф его улетучился. Чувствуя вялость в голове и во всем теле, Мелик, не скинув пальто, поудобнее сел и облокотился на стол, опять же незаметно прикрыв рукою рот.

— Мы, православные, — продолжал рассуждать Петровский, — должны в некоторых отношениях брать пример с католиков. Татьяна Дмитриевна Манн недавно рассказывала, что у католиков существуют градации поста: когда человек находится в исключительно трудных условиях, он может и вовсе не соблюдать поста; в других случаях он может поститься по сокращенной, так сказать, программе. В некоторых странах, например, где и без того нечего есть, было бы, разумеется, бесчеловечно заставлять христианина совсем уж морить себя голодом. Скажем, где-нибудь в бывших колониальных странах, в Тропической Африке, в Боливии. А поскольку мы вполне можем быть приравнены к… — он не договорил, — то, стало быть, и в отношении поста нужно соблюдать известную умеренность. Черт знает что делается. Цены ведь просто страшные. Ничего купить невозможно. А ко мне приехал племянник из Новосибирска, так там мяса они не видят уже третий год.