— По какому же шоссе он ходит? — неизвестно зачем поинтересовался белоголовый.

— А это уж по какому придется, когда по Можайскому, когда по Рязанке, когда еще по какому. Два раза подряд по одному не ходит. Я и взял сперва по Щелковскому, потом вижу — не то! Разворачиваюсь, гоню по Дмитровскому. Думаю, далеко он еще не ушел. Вижу: точно, вот он, голубчик! Догнал, говорю: садись. Побледнел, но сел. Пощупал, тетрадь при нем. В полдесятого девочку уже отпустили. Я же ее домой и отвез.

Рассказ опять был отчасти диковатым. Белоголовый заерзал, потом осведомился:

— Ну и как?

Понсов негромко заржал:

— О'кей! Нет, от таких, как Сергей Александрович Леторослев, надо держаться подальше! На хрен, извините за выражение, он мне нужен! Диссер я защитил. Что, я так и буду всю жизнь этого психа спасать да выручать? А он еще на меня телеги писать будет! Нет уж, дудки!

— Они все психованные, — подал хмельной голос Лев Владимирович. — И Танька, моя бывшая жена, психованная, и теща психованная…

— Они родственники? — Белоголовый, окончательно утративший свое веселое и ровное расположение духа и тоже боровшийся с хмелем, попытался бесстрастно поднять бровь.

— Танька воспитывалась с ним одно время. У его матери. Его мать бывшая графиня. Три карты, три карты, три кар ты! — запел Лев Владимирович. — Сумасшедшая старуха!

— Наталья Михайловна не сумасшедшая, — вступился Мелик.

— Как же не сумасшедшая, когда сидит в сумасшедшем доме?

— Она же не виновата, она хотела покончить с собой, а ее откачали и отвезли в сумасшедший дом. Не по своей же воле она там сидит.

Понсов опять мрачно заржал:

— По своей воле никто не сидит!

— Да, такие люди чувствуют, что не нужны здесь, и сами уходят из жизни, — обретши на миг ясное свое выражение, изрек белоголовый. Кажется, он готов был прибавить: и это замечательно! — но, будучи все же человеком осмотрительным, сдержался.

— Это уж точно так, — нахально поддакнул Лев Владимирович.

Мелик вспыхнул, ощутив наконец, как в нем подымается то негодование, которое должно было быть с самого начала.

— Вот как? Вот как вы рассуждаете? — закричал он, выбегая на середину комнаты. — Уходят из жизни, потому что не нужны тут? Хорошенькое дело! А как же им еще быть, если они не хотят здесь жить? Ведь вы же их не отпускаете! — еще более дерзко закричал он. — Они бы и рады выбраться отсюда иным путем, да ведь ничего не сделаешь!

— Евреев отпускают, — коротко бросил белоголовый.

— Прямой канал, — Понсов перевел сказанное на свой птичий язык. — Хочешь ехать — езжай. Не задерживаем. Ты же еврей?

— Я не еврей, — торопливо отрекся Мелик. — Зачем же я буду уезжать? Мне и здесь хорошо. — Его опять затрясло, как ночью. — У меня здесь друзья, я здесь родился, вырос… Но… Но это очень разумная мера. Очень разумная… Только как же на это решились? Это же невозможно. Это же разрушит систему!

— Как же, разрушишь ее! — загоготал Понсов. — Ее многие вроде тебя хотели разрушить, да ничего не выходит!

— Разрушит, обязательно разрушит! — решился подзуживать Мелик.

Возможно, он добавил еще что-то и как-то еще ему ответил Понсов, или даже была целая перебранка, но он не был уверен в этом точно. Он только почувствовал вдруг, как что-то такое неуловимо изменилось в окружающем пространстве, что-то треснуло и сдвинулось, и не знал, действительно ли это вовне или внутри его самого. Воздух как будто уплотнился настолько, что стало трудно дышать, и вместе с тем си ла тяжести словно бы перестала действовать на предметы, они поднялись с своих мест и поплыли. Он помнил, что так было с ним однажды в детстве, и только не мог восстановить точной картины. В памяти были уже сплошные провалы; как и тогда, в детстве, остались только какие-то не связанные меж собою фрагменты.

Он еще более или менее помнил начало того, что произошло дальше у Льва Владимировича: после каких-то его слов белоголовый будто сперва испугался, а затем взял себя в руки и, совсем побелев от ненависти, вскочил и двинулся к нему, по пути беззвучно приказывая что-то Льву Владимировичу.

Но Понсов опередил его. Подскочив к Мелику, он рванул его за руку, разворачивая лицом к себе и левой снизу несильно — видно, только чтоб напугать, — саданул его в пах. Мелик не успел отшатнуться.

— Не нравится тебе здесь?! — спросил, страшно выпячивая челюсть, Понсов. — Пошел на х… отсюда!