Дом был пуст. Мелик подумал, что теперь, хочется — не хочется, а следует зайти в деревню к кому-нибудь из знакомых, разузнать, в чем дело. Тетка в деревне почти ни с кем не общалась, но двух ее подружек он знал.

Он застал их обеих сразу: одна из них только что пришла ко второй в гости. Они кинулись на него чуть не с кулаками.

— Б…н сын! — заорала хозяйка. — Сволочь! Родную тетку выселил! Сперва жидов навел, житья не было, а теперь совсем дома лишить задумал?! Помереть спокойно не дашь! Мало она горя хлебнула?! У-у, сатана проклятая, вот уж истинно б…е отродье, оно и есть!

Мелик оторопело стоял, согнувшись, в проеме. Вторая, видя Меликову растерянность, смягчилась:

— Ладно, Шурка, — он-то сам ни при чем остался. Уехала твоя тетка, уехала. К своим на Украину поехала. Поеду, говорит, навещу. Может, там и останусь. Здесь, говорит, все одно нет спокою.

— А что случилось-то? — недоумевал Мелик. — Почему так, вдруг?

— А это уж тебе лучше знать, — сызнова подхватилась хозяйка. — Твои дружки ее выжили, твои. Ты привел, ты подстроил. Сперва полдома, ну ладно, говорит, продам, деньги сгодятся. А теперь — что же это такое делается, люди добрые?! Весь дом, говорят, продавай, а то совсем выселим! Соглашайся, говорит, старая ведьма, пока квартиру даем, а то совсем ни хрена не получишь, в дом престарелых отправим! Беззащитную-то старуху! Ах, ты б…! Твою мать! Твоя рука, вижу!

— Да вы погодите, кто говорит-то?

— Кто да кто! Твой дружок. Ты привозил. Б…а плешивого, старого козла вонючего! Ему уж на погост пора, а не по девкам шустрить! Ни стыда, ни совести. Да я-то вижу, вы все заодно!

— Так это все-таки Лев Владимирович? — прошептал Мелик.

— Нехорошо, милай, нехорошо, — сказала более разумная вторая. — Хоть и не родная она тебе тетка, а нехорошо. Померла бы, все тебе отошло бы, какой ни на есть, а все же дом. Его подлемонтировать, подлатать, глядишь, и хорошие бы деньги за него взял, а то сам бы стал жить. А теперь что получишь, шиш с маслом. Надо уметь себе пантнера выбирать, чтоб в дураках не оставили. Люди-то нынче вон какие лихие. В един миг оберут.

Мелик еще долго пытался добиться от них толку: что же реально произошло, кто конкретно вел переговоры с теткой, уже продала она дом или сбежала-таки, обманув шантажистов, — но достиг немногого: Лев Владимирович (если это действительно был он) будто бы плясал там, в доме, с девками нагишом, а коровье стадо, которое об эту пору перегоняли через деревню, собралось вокруг дома, привлеченное шумом и грохотом, и смотрело.

Он вновь вернулся к дому, походил по участку; неизвестно на что надеясь, заглянул в сараи, потом, едва волоча ноги, поплелся к станции. Состояние было такое, что ему казалось — он упадет, если хоть на секунду потеряет контроль над собою. В лесу у ручья он остановился, нашел пенек посуше и сел, подперев голову руками.

Ему вдруг отчетливо представилось, что все началось именно отсюда, с этого самого места, у ручья.

Ему тогда только что исполнилось двенадцать лет. Шел второй год войны. Мать умерла еще перед войною. Мелик жил вдвоем с отчимом. Отчим был человек неплохой, добрый, но одинокая их с Меликом жизнь не задалась. В финскую кампанию отчим на фронте отморозил ногу, отморозил несильно, так что через неделю забыл об этом и думать, но полтора года спустя, случайно где-то зацепивши ногой за пенек или порожек, обнаружил затем, что ушиб не проходит, нога болит все сильнее. Врачи определили спонтанную гангрену, в отличие от газовой болезнь будто бы не такую уж страшную, помочь от которой должно было лечение целебными грязями да какими-то нехитрыми уколами. До войны отчим однажды съездил на эти самые грязи, но помогли они ему мало, он собирался поехать и на другой год; как началась война, конечно, всякую надежду на грязи пришлось оставить. В армию отчима не взяли, он работал на станции десятником, работать ему было все труднее, он уже еле таскал свою забинтованную ногу с примотанным снизу тапочком. Чтоб вовремя поспеть на работу, ему надо было даже летом вставать затемно, дорога отнимала у него два часа. Последнее время он уже почти не приходил домой, оставался ночевать в каптерке на станции.

Стояла ранняя осень. Мелик отнес отчиму на станцию узелок — пайку хлеба и немного картошки с их участка — и здесь, на обратном пути, пониже мостков остановился посмотреть, как ловят рыбу маленькие ребятишки. Похоже, ловили они ее не для себя — на том берегу сидел и ждал добычи соседский Витек, малый года на два постарше Мелика. Витек был известен в округе всем; незадолго до войны он сделался шпаной, его взяли вместе с бандой, орудовавшей на железной дороге. Никто не знал доподлинно, какие там у них были дела, рассказывали самое разное и страшное; точно было известно лишь, что старших расстреляли, а Витек по малолетству угодил в колонию. Этой зимою то ли с войной распустили колонию, то ли еще что-то, но Витек появился в деревне снова. В колонии он будто бы исправился, «перековался», возвратясь, поступил в «ремеслуху» при местных железнодорожных мастерских, которые в этом году стали именоваться уже «ремонтным заводом». На днях в очереди Мелик слышал, как мать Витька говорила бабам, что Витька ее на ремонтном «ценют» и что он получил «повышение» — стал учетчиком в токарном цеху.

Мелик перешел на тот берег, нерешительно поздоровался с Витьком, почтительно спросил, правда ли, что того сделали начальником.

— А как же, — сказал польщенный Витек. — Оказали доверие. Кругом одни пацаны, девки, бабы да калеки. Ты, говорят, парень смекалистый. Учитывай, говорят, кто как работает, кто не так делает, кто чего сказал. Поработаешь, рекомендацию дадим.

— Куда, в комсомол?!

— Я и в партию вступлю! Пойду в школу кремлевских курсантов.

— Здорово! Военным будешь?

— Нет, я по этой линии после войны не пойду. Я буду секретарь райкома.

— Военным лучше.

— У нас партия главнее. У нас все партии подчиняются, понял? Секретарь райкома может кого хочешь в тюрьму посадить!

Они умолкли, увидя, как по дороге со станции к Покровскому через мостки торопятся-идут одетые по-городскому старушка и девочка. Девочка была примерно ровесница Мелику, красивая, полная, с толстой косой, и вела старушку под руку.

Когда они скрылись в лесу на этом берегу, Витек сказал: