Наступило молчание. Вирхов глядел в окно, где виднелись еще голые верхушки яблонь, несколько подрезанных тополей поодаль, крыши соседних домов и из них подымающиеся, подступившие вплотную серо-голубые новые дома, еще не заселенные и не крашенные. Было три часа пополудни.

— Ну что ж! — по-прежнему бодро произнес отец Владимир, посмотрев на часы.

Старообрядец, не успев еще заматереть по-настоящему, тотчас же понял, что это относится к нему, и, поспешно и даже смущенно, к удивлению Вирхова, поднявшись, дал знак своим. Те стали прощаться, перейдя совсем на шепот и шепотом же прося отца Владимира дать им что-нибудь почитать.

Тот задумался или, вернее, изобразил, что думает, потом решительно повернулся к полке, извлек какую-то толстую брошюру и вручил ее просившему.

— И мне тоже, — благоговея, попросила жена старообрядца.

— Вот и вам. — Столь же определенно, словно заготовив заранее, он вынул книгу с полки пониже.

Кланяясь другим гостям, эти двое подошли под благословение, держа руки уставно перед грудью лодочкой. Он перекрестил его и ее, сказав каждому что-то на ухо. Двое других, ошеломленные всем этим, растерянно кивали и то протягивали, то отдергивали руки для пожатья.

Дверь долго скрипела. Отец Владимир, провожая их, вышел на улицу и, свежий, поводя с холода плечами, вернулся.

— Здорово ты их, — сказал Мелик. Тот улыбнулся:

— Иначе нельзя.

— А что ты им дал?

— Этому Николая Александровича Бердяева «Философию свободного духа», а ей первую книгу Фрезера «Золотая ветвь», о магии и религии, — захохотал отец Владимир. — Пусть изучают, развиваются.

— Не было б наоборот, — сказал Мелик.

— Ничего, ничего, — снова успокоил тот.

Он опять уселся за стол и, обернувшись к Вирхову и Тане, благожелательно сказал:

— Ну вот, теперь мы можем поговорить и по-настоящему. Значит, Николай Владимирович. Очень хорошо. Вы чем занимаетесь?

Вирхову польстило его благожелательное внимание, но последним вопросом он был опять, как и в памятном разговоре с Таней, все-таки немного шокирован: сейчас тоже признаваться вдруг, ни с того ни с сего, было бы глупо, хотя вся обстановка: и тихий с пришептываниями Танин голос, и огонек лампадки перед иконами, несмотря ни на что, пробуждали невольно мысль об исповеди. «Нет, все-таки какая дурацкая русская привычка задавать такие вопросы! Чем вы занимаетесь!» — подумал он, наружно начиная стесняться еще больше и, пожалуй, даже краснея.

— Вы знаете, последнее время, кажется, вообще ничем, — с усилием выговорил он. — Вот дорабатываю последние дни у Целлариуса и перехожу на вольные хлеба.

— Да, я слышал об этом, Медик мне говорил, — покачал головою священник. — Это все же очень нехорошо. Такое иллегальное, неустроенное положение портит человека. Оно толкает его на разные необдуманные поступки.

— Что ж делать, — пожал плечами Вирхов. — Так уж получается. В конце концов, не по своему желанию, не по своей воле я ухожу.

— Это вы напрасно, — успокаивающе пробасил отец Владимир. — Ваш Целлариус очень неплохой человек. Я встречался с ним, у нас есть общие знакомые. Он произвел на меня впечатление очень умного, очень знающего и порядочного человека.

Светский юноша, успокоясь после ухода старообрядцев, сказал тоном своего человека:

— А помните, отче, мы с вами давно уже хотели обсудить проблему службы, работы в учреждении. Мы ведь говорили с вами, что, например, некоторые ставят эту проблему так: допустимо ли служить (…), занимаясь, так сказать, интеллигентным ремеслом, или же нравственнее для людей нашего круга выйти как бы за черту нормальной жизни, жить только простым трудом?

— В Писании сказано: «Кесарю кесарево, а Богу богово», — заметил отец Владимир. — Мы должны, как и во всем остальном, руководствоваться Писанием. Вообще я уже говорил как-то, что эта тенденция очень опасна. Надо работать, делать хорошо свое дело, — сказал он внезапно даже с некоторым раздражением, — и стараться быть порядочными людьми, христианами, по мере своих слабых сил, кому сколько их отпущено Господом. А этот антикультурный нигилизм, он чрезвычайно вреден. Что в этой форме, так сказать, хазинской, что в этой, — он показал на пустовавшие стулья, на которых прежде сидели старообрядцы.

Что-то вновь стало сбивать его, потому что плавный поток его речи прервался, он оставил перебирать в пальцах бороду и рассеянно потер лоб, собираясь с мыслями.

— Да, конечно, это трудный вопрос, — промолвил он, — апостол Павел сказал в Послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти, аще не от Бога… Посему противящийся власти противится Бо-жию установлению». Как нам понимать эти слова?..

Он повернулся к Мелику, будто ждал ответа от него, признавая свое бессилие. Но Мелик, как уже заметил Вирхов, держался сегодня скромно, хотя и острил немного, но вообще старался показать, что относится к отцу Владимиру почтительно. Теперь он тоже только развел руками, показывая, что не имеет права начинать первым.