– Да, пока всё логично и правдоподобно, – вынужден был согласиться Никоненко. – Фашисты с девицами-спортсменками ночью затеяли жаркую свару (настоящую, или по предварительному сговору?), а я – как последний чилийский лошара – поверил в этот нехитрый спектакль и поместил их в изолятор, недоступный для усыпляющего газа… Борман подло оглушил Горыныча и выпустил в него четыре пули из пистолета, оснащённого глушителем. Потом, пользуясь тем обстоятельством, что все его считали за «своего», Петька застрелил дежурного, Мельникова, Глафиру и всех других, после чего открыл дверь Фюреру, ждавшему снаружи… Эти два отморозка пустили на платформу и в туннели «сонный» газ повышенной концентрации. Повышенной, мол, для пущего эффекта и перестраховки. Обыскав карманы мёртвого Мельникова, они нашли электронный ключ от изолятора, вышли из бункера, выпустили на волю своих однопартийцев, сбегали в туннели и застрелили спящих патрульных… В завершении операции молодчики расконсервировали мотодрезины, загрузились и успешно отбыли на «Выборгскую». У туннельных щитов они взорвали гранаты, чтобы – чисто на всякий случай – навсегда отгородиться от «Лесной». Это всё, как раз, мне понятно… Но для чего, Тёмный, эти уроды устроили в госпитале кровавую бойню? Объясни, пожалуйста!

– Фашисты всегда брезгливо относились к старикам, калекам, убогим и больным. Убивали их всех – почём зря – борясь за чистоту нации… В этом конкретном случае, я думаю, Фюрер захотел повязать идейных соратников кровью. Мол: – «Одно дело – пространная болтовня на сборищах-собраниях, да избиение – всей бандой – беззащитных узбеков. И, совсем другое – более ста тридцати трупов…». Такой, вот, сильный и нестандартный психологический ход, нацеленный на будущее. Мол, те, кто принимал участие в этой казне неполноценных граждан, являются «гвардейцами», и им это – в обязательном порядке – зачтётся…

– А… Что же будет потом? То есть, каковы дальнейшие планы у нашего Дмитрия Алексеевича?

– Я тебе что, волшебник Гудвин? – хмыкнул Артём. – Можно предположить следующее. В самое ближайшее время Комаровский и Геббельс будут – так, или иначе – нейтрализованы, и Фюрер станет единоличным хозяином «Выборгской». Выстроит строгий полувоенный (военный?) порядок, потом займётся разведкой «Метро-2». Дальше, извини, не рискну давать прогнозы… Кстати, а не пора ли тебе, дружище, проследовать к дизель-генераторам? Иди, трудись. Через полчаса встречаемся в кабинете Мельникова…

Артём, выглянув из-за стеллажа, спросил:

– Танюша, как дела? Есть надежда?

– Не могу сказать ничего определённого, – хмуро откликнулась жена. – Всё решится в ближайшие пятнадцать-двадцать минут. Кризис, сам понимаешь… С одной стороны, феноменальное природное здоровье. А, с другой, четыре пули и значительная – литра полтора – потеря крови. Так что, Тёма, порадовать тебя пока нечем, извини…

– Я пошёл в кабинет подполковника. Если что, ищи меня там.

– Хорошо, любимый. Иди, я всё поняла.

Мельников сидел за столом, в своём кожаном кресле, откинув голову назад. Глаза покойника были закрыты, а рот, наоборот, широко раскрыт, демонстрируя багровый язык, пробитый меткой пулей и распухший до невероятных размеров. Грудь Бориса Ивановича смотрелась сплошным кровавым месивом.

«Он делал какие-то записи в блокноте, вон – лежит перьевая ручка со снятым колпачком», – принялся излагать своё видение ситуации внутренний голос, любящий выступать в роли авторитетного эксперта. – «Раздался условный стук. Подполковник взглянул на монитор и, увидав знакомое лицо, безбоязненно открыл дверь, нажав на соответствующую кнопку. Вошедший выхватил из наплечной кобуры пистолет с глушителем и разрядил в Мельникова всю обойму… Ага, сейф закрыт, будем искать ключи. А что в этом ящике? Аккумуляторные батареи, очень кстати! Без надёжно-работающих раций – нынче – труба…».

Первым делом, Артём поменял аккумулятор в излучателе радиоволн, потом прошёл – через столовую – на кухню и, стараясь не смотреть на неподвижное тело Глаши Ивановой, облачился в белый, местами заляпанный масляными пятнами кухонный халат. Потом он вернулся в кабинет подполковника, не без труда отодвинул в сторону громоздкий письменный стол, взвалил на плечо мёртвое тело и, переместив его в «приёмную», пристроил на одном из кожаных диванов – под разлапистой искусственной пальмой.

Карманы Мельникова, как и следовало ожидать, оказались пустыми.

«Ничего удивительного!», – желчно заявил внутренний голос. – «Фюрер с Борманом оттуда, наверняка, выгребли всё, что нашли. Мол, потом осмотрим более детально, а не нужное – выбросим. Скорее всего, они и ключи от сейфа впопыхах уволокли с собой. Нервы, нервы… Надо, кстати, внимательно изучить блокнот Бориса Ивановича, да и все прочие бумаги, находящиеся на стеллажах. Вдруг, неожиданно отыщутся отгадки на загадки, ребусы и шарады последних дней? Хотя бы – для начала – на некоторые из них…».

Здесь его ждало разочарование – ничего мало-мальски интересного в бумагах Мельникова не обнаружилось. Картонные папки и скоросшиватели содержали различные инструкции, приказы, акты приёма-передач и товарно-транспортные накладные. Блокнот же, и вовсе, был заполнен немудрёными стишками.

– Надо же! Оказывается, что наш строгий и неприступный Борис Иванович баловался – на досуге – поэтическими виршами, – потрясённо пробормотал Артём. – Кто бы мог подумать? Подполковник ГРУ – и, вдруг, стишки? Вот, и за считанные секунды до собственной смерти Мельников, судя по всему, завершал очередной опус… Очень, кстати, и ничего! – он откашлялся и с выражением прочитал вполголоса: