— Некоторое время постарайтесь не двигаться.

— Вы слишком многого хотите: вся моя жизнь проходит в движении.

Мария сочла эту фразу блистательной, но художник явно пропустил ее мимо ушей. Стараясь держаться непринужденно и не смущаться под его взглядом, она показала ему в окно на табличку, давеча привлекшую ее внимание: — Вы не знаете, что такое «Путь Святого Иакова»?

— В средние века паломники со всей Европы шли этой улицей по направлению к испанскому городу Сантьяго-де-Компостела — городу Святого Иакова.

Он отогнул часть холста, приготовил кисти. Мария по-прежнему не знала, что ей делать и как быть.

— Вы хотите сказать, что эта улица приведет меня прямо в Испанию?

— Да. Месяца через два-три. Только вот что — вы не могли бы посидеть молча? Всего минут десять. И уберите со стола ваш пакет.

— Это книги, —ответила она, слегка раздосадованная бесцеремонностью этой просьбы: пусть знает, что перед ним — интеллигентная женщина, которая не по магазинам бегает, а ходит в библиотеку.

Но он сам без лишних слов снял со стола пакет и поставил его на пол. Да ладно, не больно-то и хотелось производить на него впечатление: она ведь не на работе, так что лучше приберечь свои чары для тех, кто их щедро оплачивает. Зачем так уж стараться ради этого человека, У которого вряд ли хватит денег угостить ее хотя бы чашкой кофе? Мужчине под тридцать не стоит носить такие длинные волосы — это смешно. А с чего это она решила, будто у него нет денег? Ведь официантка сказала, что он — знаменитость… Или это она про химика? Она стала рассматривать его одежду, но ничего особенного не заметила; впрочем, опыт подсказывал, что мужчины, одетые скромно и небрежно, порой оказываются богаче тех, кто носит респектабельный костюм и галстук. Кажется, это тот самый случай.

«А при чем тут вообще этот художник?! Меня интересует картина».

Десять минут — не слишком высокая цена за бессмертие. Мария видела, что он пишет в той части холста, где уже был изображен увенчанный нобелевскими лаврами химик. Она спросила себя, не надо ли будет потом потребовать с него платы.

— Поверните голову к окну.

И снова она повиновалась беспрекословно, что было ей совсем не свойственно. Она стала смотреть на прохожих, на табличку над тем местом, где начиналась дорога, представляя себе, что и много веков назад уже была здесь эта улица, что она пережила все прогрессы, все перемены, творившиеся в мире и в самом человеке. Быть может, это —добрая примета и ее портрет, который окажется в музее, ждет лет через пятьсот та же судьба?

Художник усердно работал, а она мало-помалу стала терять прежнюю веселость и ощущать собственную незначительность. Входя в этот бар, она была уверена в себе, в своей способности принимать самые трудные решения — вот хоть, например, бросить денежную работу и взвалить на плечи тяжкое бремя управления фазендой, А теперь вернулось прежнее чувство растерянности перед миром — чувство, которое проститутке не по карману: это чересчур большая роскошь.

И она догадалась, почему ей так не по себе: впервые за много месяцев на нее смотрели не как на женщину, а… она не могла бы определить это точно, но ближе всего к истине было бы: «Он видит мою душу, мои страхи, мою слабость, мою неспособность противостоять миру, с которой я, как мне казалось, сумела справиться, но о которой ничего, по сути, не знаю».

— Я бы хотела…

— Ради Бога, помолчите, — сказал художник. —Я вижу исходящий от вас свет.

Никто и никогда не говорил ей такого. Говорили: «Я вижу, какой у тебя удивительный изгиб бедра», или «Я вижу, какой удивительной формы твои груди», или — в самом лучшем случае — «Я вижу, что ты хочешь порвать с этой жизнью, прошу тебя, разреши мне снять для тебя квартирку». И к этим репликам она привыкла, но… Свет? Может быть, он имеет в виду наступающие сумерки?

— Свет, присущий только вам одной, —добавил он, догадавшись, что она ничего не понимает.

Свет, присущий мне одной. Нельзя промахнуться сильней, чем этот художник, который к тридцати годам умудрился сохранить такую младенческую невинность. Как известно, женщины созревают и взрослеют раньше, чем мужчины, и Мария, хоть и не сидела ночи напролет, обдумывая метафизические проблемы своего бытия, одно, по крайней мере, знала точно: в ней нет того, что художник назвал «светом», а она определила бы как «сияние». Женщина как женщина, молча страдает от одиночества, пытается найти оправдание тому, что делает, притворяется сильной, а на самом деле — слаба, отвергает любые страсти во имя своей опасной работы, строит планы на будущее, терзается от разочарований и ошибок прошлого —так что никакого в ней нет света или сияния. Должно быть, это просто способ заставить ее молчать и радоваться, что сидит здесь, как дура, и даже пошевелиться не может.

«Свет, присущий мне одной. Мог бы придумать что-нибудь другое, вроде — „чудный у вас профиль“.

Как входит свет в дом? Если окна открыты. Как входит свет в человека? Если дверь любви не захлопнута. А уж ее дверь заперта на все замки. Должно быть, это очень скверный и бездарный художник, раз он не понимает таких простых вещей.

— Вот и все, —сказал он и стал собирать свои принадлежности.

Мария не шевельнулась. Она хотела было попросить — «покажите», — но ведь это могло свидетельствовать о ее невоспитанности, о том, что она не доверяет его работе. Но любопытство снова пересилило. Она попросила разрешения взглянуть, он кивнул.