Я предпочитаю в хип-хоп совсем не соваться. Зато я суюсь во фри-джаз, но должен сказать, что он совершенно сбивает меня с толку, я не в состоянии вслушаться и разобраться. Мне понравился один скандинавский саксофонист — Фроде Йерстад (Frode Gjerstad), на его сайте перечислено штук 20 альбомов, я скачал/нашел всего два, и даже с ними не в состоянии разобраться. Это слово кажется мне важным: разобраться. Я уже понял, что в Йерстаде что-то есть, он не бессмысленный рисователь аудиокаракуль. Но я все никак не вслушаюсь, музыка остается от меня далеко, я ее перестал понимать. Я только узнаю похожести, могу оценить, что это не полный хлам, но втянуть ее в свою жизнь, в свой опыт, надстроить свой опыт этой музыкой, оттолкнуться от нее как от берега (что мне множество раз удавалось), не получается.

Диски, которые покупались на виниле или CD, как-то по другому слушались и проживались. С них было больше спросу, и воздействие на ум у них было куда более сильное и долгое. mp3 играет на компьютере, и ты за компьютером при этом что-то делаешь, и музыка глуховато и плосковато тренькает под шум вентилятора процессора. В любом случае, истошного вслушивания в нее совсем нет. И нет из нее далеко идущих выводов.

Не знаю, отчего так. То ли я переслушал слишком много музыки, то ли нельзя приличную музыку слушать на компьютере вполуха, то ли я постарел и заматерел в своей меланхолии и закапсулированности и до моей души теперь не каждый анархосаксофонист докричится, то ли вся правда фри-джаза уже сказана и усвоена и не в чем там больше разбираться. Как не в чем больше разбираться в абстракционизме или в «современной архитектуре».

Даже когда это хорошо сделано, с толком, умно сделано (что большая редкость и достойно уважения), то все равно понятно, ЧТО сделано.

Я думаю, это месть царства количества, оборотная сторона благодати избыточности. Дело, конечно, не в том, что я пережрал и пресытился, а в том, что музыка не может дать больше определенного предела. Музыка когда-то обнажается и проясняется. И второй важный момент такой, что царство количества не совместимо с жизнью. Это понятно. Практически это значит, что надо слушать музыку как-то специально, в специальном пространстве, во время специальных занятий, не без некоторой ритуальности. Даже если во время чистки картошки или наклейки обоев. То есть отделить музыку от компьютера и внести ее в «жизнь», во внекомпьютерную жизнь.

Конечно, я музыку не изучаю, не оцениваю, нет, я музыкой пользуюсь. Но я пользуюсь экстатически. Музыка должна открывать глаза и нести экстаз. Пробуждать — если я могу позволить себе это поэтически-идеологическое слово.

И я говорю фактически о том, что музыка уже неспособна пробудить от компьютера. И мне видится тут не моя личная проблема, я бы о ней и не стал писать, а естественное положение дел сегодня, знак эпохи, элемент коллективной судьбы.

Чувствуют ли другие люди то давление «музыки из интернета», которое чувствую я? Стали ли они по-другому слушать музыку? Нет ли у них чувства, что музыка, привязанная к интернету, инвестирует свое мясо именно в это привязывание (а на собственно музыку никакого мяса уже не остается)?

С хип-хопом дело обстоит так, что кажется очевидным следующий ход после хип-хопа — в соул. В тот соул, когда начинается самое близкое, маниакально близкое, когда хипхопщику наплевать на хип-хоп-условности, и идет прорыв поэтического, нетривиального. И вот этого хода хипхопщики не делают, они лишь имитируют наличие соула. Вообще, хип-хоп склонен мыслить себя как глубоко личное дело, но оно не личное, а коллективное. Коллективный сговор. Коллективная одурманенность, коллективный кайф. Поимев дело с одним героинистом, с остальными тысячами иметь дело не хочешь, их закидоны заранее понятны. А в хип-хопе как раз приходится иметь. Это же бездна дисков, и все одинаковые, с одинаковыми дефектами и примочками, которые авторы и потребители смакуют так, будто это истина в последней инстанции. При всем моем расположении невозможно это слушать, никак. Надо вообще не лезть туда, где музыки развелось много, где она растет как на дрожжах. Самая правильная позиция сегодня — антимеломанская, позиция воздержания и игнорирования, позиция незнания стилей и имен. Надо переписывать всю книгу, агитировать за воздержание и неврубание.

Музыка, растущая как на дрожжах, — омерзительна и невыносима.

Конечно, отдельные интересные вещи в хип-хопе скорее всего есть. Но сколько же придется пропустить сквозь себя стереотипного размусоливания одного и того же? И стоит ли то немногое найденное затраченных усилий?

Отдельными бриллиантами в девятом вате говна вполне можно пренебречь. Нетолерантная мысль: если некто — бриллиант, он должен понимать, что ему нельзя плыть в потопе говна, он должен что-то сделать, чтобы волна его отторгла. Он должен стать аутсайдером, посмешищем, одиночкой. Точнее, он не столько должен что-то делать, менять свой стиль, но это должно произойти само собой: вываливание из дисциплинизации хип-хопа.

Быть файлообменщиком — нудное занятие, отнимающее много времени и сил. И предполагающее одержимость и всеядность. Файлообмен — тупая компьютерная игра. Если объяснить нормальному человеку, как выкачать из интернета альбом в лосслесс-формате и выжечь компакт-диск, рассказать, что такое tinyurl, рапидшара и мегааплоад, что такое rаr, аре и сие, какие встречаются трудности, как можно обманывать рапидшару, как звукоиндустрия отлавливает свои жертвы и что такое «черная вдова», то окажется, что всего этого очень много. И есть много разных серверов, есть еще пандо и торренты… Нет, нормальному двуногому все это противно. И это одна из причин, почему файлообмен — далеко не идеальное решение проблемы. Человек, втянувшийся в курение, вызывает жалость и брезгливость, точно так же и человек, втянувшийся в файлообмен.

Как-то я был приглашен нанести визит Амели; она живет в Бонне, ей тридцать пять, мне показалось, что она имеет отношение к юриспруденции, потом я узнал, что Амели реставратор мебели.

Ее квартира была обставлена, что называется, «со вкусом»: мебель под старину, портьеры на окнах, зеркала и гравюры на стенах, резные каменные чушки на полу и под потолком. Посреди кухни (если этот полузал можно прозаически назвать кухней) стоял мраморный стол, ножки у него были из тонкого дерева. Над камином зеркало в резной золоченой оправе, перед зеркалом искусственные красные цветы, смешанные с настоящими зелеными листьями.