Ему разрешили задержаться.

После поиска все было так, как и должно быть: начпрод отпустил водку и продукты сверх всякой нормы. Начальник вещевого снабжения оказался очень заботливым человеком и разыскал дополнительное обмундирование. Даже начальник боевого питания прибыл во взвод и, проверив оружие, выписал несколько новых автоматов, хотя сделать это он должен был до поиска. Но ведь тогда взвод не был знаменит… А теперь, помогая взводу, начбой как бы приобщался к его славе, и эта слава грела его и поддерживала.

Разведчики в эти дни спали, ели, нехотя ходили на занятия и, вконец забыв, что Сиренко был одним из героев поиска, ругали его за невкусные обеды.

Сашка знал, что ругают его справедливо — с ним и в самом деле творилось что-то неладное. Он никак не мог простить себе припадка трусости на «ничейке». Обстоятельно разбирая свое поведение, оценивая чувства и мысли, он не понимал, как же случилось, что, хотя он и трусил, хотя все случилось совсем не так, как было задумано, он все-таки приволок пленного.

Сашку преследовал еще и запах пленного — смесь парфюмерии и грязного тела. Он твердо знал, что где-то слышал этот запах. Но где, когда и при каких обстоятельствах — решительно не помнил. И это очень смущало его и мешало оценить самого себя.

Впрочем, мешали Сашке не только собственные переживания и воспоминания, но и сержант Дробот. После поиска он как-то сжался, ссутулился. Его цепкие зеленоватые глаза уже не вспыхивали злыми или насмешливыми огоньками. В них были грусть и усталость. Он плохо ел и долго спал или притворялся, что спит. Хотя в эти дни во взводе было много водки и командир взвода делал вид, что не замечает удвоения обычной нормы, Дробот не пил. И это не нравилось разведчикам; некоторые считали, что это не по-компанейски.

И все-таки Дробот не выдержал. Под вечер, когда Сашка готовил ужин и раздумывал о происшедшем, Дробот пришел к нему в землянку, сел на ящик из-под макарон и долго молча смотрел на Сашкину работу. Сиренко стало не по себе от этого пристального, немигающего взгляда, и он начал нервничать. Наклоняясь за картошкой, Сашка несколько раз пытался встретиться взглядом с сержантом, пока не убедился, что Дробот не смотрит на него. Глаза сержанта были отсутствующие, пустые. Это было так необычно, что Сиренко прекратил работу и уставился на своего командира. Тот долго не замечал немного недоуменного и как бы осуждающего взгляда, а когда наконец заметил, не удивился и не смутился. Он только вздохнул и, положив сцепленные руки на кухонный столик, пробурчал:

— Не обращай на меня внимания, ага? Это со мной бывает. — После долгой и очень грустной паузы спросил, не меняя тона: — Водка у тебя есть?

— Есть, — не очень дружелюбно ответил Сашка: норму сержанта он сохранял.

— Давай сюда. — И безразлично уточнил: — Пить буду, ага…

Сиренко еще не до конца определил свое отношение к Дроботу. Не уважать своего командира Сашка не мог, он, пожалуй, восхищался им и все-таки недолюбливал. Он и сам не знал почему. Просто было в Дроботе нечто, мешающее полюбить его. Может быть, некоторая замкнутость или постоянная правота и удачливость сержанта, а может быть, и что-то другое, только Сашка твердо знал: командир он хороший, в бою на него положиться можно, но каков он в жизни — еще не известно. И потому, выставляя фляжку, Сиренко смотрел на сержанта испытующе и с долей неодобрительного интереса: пьющих людей Сашка не любил.

Дробот не заметил этого безмолвного экзамена. Оп все так же смотрел в одну точку и даже не видел, как Сашка подвинул ему консервы, сало и хлеб. Налив эмалированную кружку, сержант равнодушно высосал ее не морщась и долго сидел над закуской. Вяло пожевав сало, он вылил остатки водки и, прежде чем допить их, посмотрел на своего подчиненного.

— Ты не удивляйся, Сашок, не нужно, — совсем трезво сказал Дробот. — И не суди, ага. Не думай, что я пьяница. Просто, брат, как вспомню, что людей резал, — так жить не хочется.

Он сморщился, словно от боли, помотал головой и залпом выпил остатки.

Сиренко смотрел на него и не мог понять — правду говорит сержант или только придумывает оправдание выпивке. Жалеть врага, думать о нем так, как думал Дробот, казалось Сашке совершенно невероятным. И то недолюбливание командира, что жило в Сашке помимо его воли, окрепло. Теперь Дробот казался ему если не подозрительным, то неприятным. Но сказать об этом или показать свое отношение к сержанту при всей своей откровенности и непосредственности Сашка не мог: что-то мешало этому. Может быть, сознание, что сам-то он еще никогда никого не убивал.

Когда он сграбастал «языка», у него не было ни жалости к нему, ни презрения. Для Сашки «язык» не был человеком. Он был чем-то иным, безымянным и отвлеченным. В том состоянии шатания от трусости к отчаянной храбрости, в котором находился Сашка на «ничейной» земле, было и еще нечто: был азарт. Тот самый азарт, в ослеплении которого Сашка мог и убить, и задушить, и зарезать.

Но сейчас, в своей полуподземной кухне, он вдруг понял, что убить человека нелегко. Во всяком случае, если бы ему сейчас, сию минуту показали человека и приказали его убить, он бы не смог. Это открытие примирило его с Дроботом.