Сашка снял наушники и, пристроив их к панели, отодвинулся: панель резонировала, и тихие, четкие звуки музыки были празднично красивы. Было в них что-то такое, что делало их не реальными, а словно бы выдуманными, ненастоящими, как ненастоящей, словно несуществующей была для разведчиков та жизнь, из которой долетали эти звуки.

Музыка кончилась, и в раздумчивой, затаенной тишине, что стояла в лесу, сквозь треск далеких гроз, явственно разнеслось размеренное бормотание. Оно то повышалось в тоне, то затухало и напоминало что-то очень знакомое, хотя что именно — никто не успел понять.

— Стоп! — шепотком приказал Андрианов, словно кто-то ходил или шумел. — Слушать внимательно.

В далекое бормотание вплелось второе, еще более далекое и неясное. Оно крепло, набирало сил, приближаясь и нарастая.

Потом вмешался диктор и уж совсем нереально запела женщина. На несколько секунд забылись и затаенное, настороженное бормотание, и лес, и задание — хотелось слушать и думать о том, чего еще никогда не было, что могло быть и что, возможно, будет; думать о любви, женщинах, ощущать ту нежность, что была в каждом сердце, но которой еще не было выхода, и она накапливалась и требовала выхода.

Когда голос певицы затихал — в наушниках грозно и невнятно нарастало и стушевывалось настораживающее бормотание. Старший лейтенант сосредоточенно слушал его, приглядываясь к задумчивым лицам людей, и не спешил высказать свою догадку.

Кончился концерт, а в потрескивающую и попискивающую тишину эфира опять и опять врывалось проклятое бормотание. Оно было таким надоедливым, что кто-то попросил:

— Да отстройся, Сашок! На нервы действует.

Старший лейтенант промолчал, встал и прошелся между деревьями. Сашка опять надел наушники и попытался отстроиться, но у него ничего не получилось. Старший лейтенант положил ему руку на плечо.

— Не стоит. Это танки, товарищи.

И кончилось все — и концерт, и ожидание, и тишина. Опять пришла война, и Андрианов, снова усевшись у рации, поставил задачу:

— Где-то неподалеку сосредоточиваются танки. Наших здесь еще нет — значит, это танки противника. Те самые резервы, которые нам следует отыскать. Давайте рассуждать. Их моторы искрят… впрочем, не сами моторы, а система зажигания… даже не вся, а трамблеры… или еще что-то там такое, точно не скажу. Знаю, что такой треск бывает всегда, когда рядом с приемником проходит автомобиль. А тут и источник посильнее и приемник совершенней. Так вот, давайте рассуждать. Первое — противник сосредоточивается ночью. Значит, опытный и осторожный. Крупных населенных пунктов здесь нет — одни хутора. Значит, он сосредоточивается где-то в лесу: заметили — слышимость этого самого бормотания все время почти одинакова. Нарождается, крепнет, потом сразу обрывается — танк стал на место. Но где это место? Мы не знаем. Я даже думаю, что оно не одно. Противник не будет рисковать машинами, сосредоточивая их в одном месте, — с авиацией у него дело швах. Нужно искать это место. Оно, по-моему, располагается где-то в округе — слишком уж рассредоточивать свою главную ударную силу противнику тоже не выгодно. А раз так — слушайте приказ. Взвод разделяю на пять групп — четыре поисковые. Они пойдут в разные стороны. Задача — обнаружить резервы противника. Пятая, во главе со мной, — остается на месте. В нее войдут Сиренко, Дробот, ну и… Потемкин. Выход с рассветом, возвращение — в сумерки. Если произойдет что-либо важное — немедленная связь посыльными. Сейчас — спать.

После неудачного покушения на Гитлера и разгрома генеральской оппозиции хитрый и осторожный генерал Штаубер был назначен командиром механизированного корпуса, который долгое время был в резерве и вначале предназначался для удара по союзникам. Корпус был срочно переброшен на восток с задачей приостановить наступление русских, не дать им выйти на подступы к Восточной Пруссии.

События развертывались так стремительно, что Штаубер не успел побывать во всех своих частях и отдал приказ на контрнаступление, не выходя из машины.

Пока готовилось контрнаступление, пока части Штаубера сосредоточивались на исходных рубежах, сам генерал выехал в район предстоящих боевых действий, чтобы на месте принять окончательное решение.

Штаубер приказал вызвать начальника охраны и, показывая ему карту, наметил маршрут. Он проходил через пустынную, лишь кое-где тронутую крапинками хуторов местность.

— Так будет надежней, — улыбнулся Штаубер. — Я, знаете ли, не люблю парадов.

И начальник охраны, дородный, старательный армейский капитан, поспешил согласиться с генералом.

— Хотя эти районы затронуты партизанской заразой значительно меньше, чем восточные, ухо вам предстоит держать востро, — улыбнулся генерал. Славянский оборот речи пришелся как нельзя кстати: пусть начальник охраны, воевавший с русскими не один год, сразу поймет, что генерал знает противника досконально. — Поэтому, гауптман, будьте бдительны. Постарайтесь быть ненавязчивыми — следите за мной издалека. Если партизаны или разведчики противника увидят, что за легковой машиной в непосредственной близости движется бронетранспортер, они поймут, что это охрана и, следовательно, в машине везут нечто ценное. А я вовсе не хочу рисковать своим адъютантом.

Так они и тронулись в путь. Генерал за рулем — скромно одетый пожилой шофер. Адъютант — сверкающий, изысканный, с генеральским портфелем на коленях. А сзади, на почтительном расстоянии, — бронетранспортер.

Свернув с главной дороги на проселок, ощутив колесами шелковистую, прибитую недавним дождем покойную мягкость дороги, генерал начисто выключился из высоких военных забот и стал обычным водителем — он следил за дорогой, ощущая себя как бы слитым с машиной. И эта слитость действовала успокаивающе, укрепляя веру в себя, в собственную удачу. Штаубер редко когда чувствовал себя таким собранным, решительным и умным, как в это еще сумеречное, раннее утро.