– Ни у кого мы не в кармане, – сказала Мэгги. И услышала, как закричали далеко с берега.

Гиллон приналег на весла, но лодка почти не двигалась.

– Да греби же! – выкрикнула Мэгги.

– Он знает, – сказал Гиллон. Он был в отчаянии. – Дрисдейл знает, он все время знал.

– Никто ничего не знает, – сказала Мэгги, и голос у нее звучал очень резко и холодно. – Если бы они нас застукали, они бы и сейчас держали нас под прожектором. Ну-ка, спусти парус и пойдем на веслах.

Надо же быть таким дураком с этим парусом, подумал Гиллон и рывком поднялся, чтобы его спустить. Он сразу понял, что она права, и с удвоенной силой налег на весла. Все было против них – и ветер, и течение, и тяжесть лодки, и отсутствие паруса, тем не менее они удалялись от берега, стремясь уйти подальше, на середину залива, за пределы, доступные для прожектора.

– О господи, – вздохнул Гиллон и опустил весла.

– Что еще? – Он ее просто бесил.

– Неужели не слышишь? – Нет, она не слышала. Она не умела, как он, различать звуки моря. – Катер Дрисдейла на воде.

– Но он нас здесь не найдет.

– Найдет, ведь у него же есть прожектор. Вся потеха в том, что вышел-то он в море для того, чтобы спасать тебя.

– Ну, так он не спасет меня, потому что не найдет. Поехали, Гиллон, греби же.

Но он не взялся за весла.

– Надо избавляться от рыбы, – сказал Гиллон. – Надо убрать из лодки все доказательства.

Он встал, прошел по лодке к тому месту, где сидела Мэгги, и ухватил за хвост верхнего лосося. Потянул было его на себя, но она вцепилась ему в руки с неожиданной, поразившей его силой:

– Не смей выбрасывать рыбу. Она моя не меньше, чем твоя.

Он не выпускал лосося.

– Если эта рыба полетит за борт, – сказала Мэгги очень медленно и тихо, прямо ему в ухо, – я отправлюсь следом за ней.

Рыбина шлепнулась на дно, и он вернулся на весла.

– Сидеть-то в тюрьме придется мне, – как бы ставя точку, сказал Гиллон.

– А ждать, пока ты выйдешь оттуда, – мне.

Что она хотела этим сказать, подумал Гиллон, продолжая грести; вскоре он понял, что, если все и дальше так пойдет, если ветер и течение будут им благоприятствовать, они сумеют повернуть и зайти в Рыбачий город. И тогда, может быть, позволил он себе подумать, ну может же так быть… Но это уже была ошибка, он знал, что ошибка, ибо не успел он так подумать, как услышал стрекот мотора, двигавшего катер Дрисдейла по волнам. Прожектора на нем не было, только морской фонарь висел на носу. И когда катер находился от них в какой-нибудь сотне ярдов, Гиллон вдруг протянул руку и, дернув Мэгги, уложил ее на лососей.

– Ох. Гиллон! – охнула она.

– Тихо! – приказал Гиллон. – Не двигайся.

Она лежала очень тихо в темной, покачивавшейся на волнах лодке, прижавшись щекой к боку верхней рыбины, чувствуя в носу и во рту отвратительный запах смерти и моря, и ругалась про себя. Она слышала, как переговаривается команда на катере, как матросы окликают друг друга, потом голоса пропали, но Гиллон не давал ей сесть, пока не пропал почти и свет фонаря.

– Он вернется, – сказал Гиллон, – надо скорее уходить. – Он взялся за весла и принялся грести с такой силой, точно и не греб весь день. – Они патрулируют по кругу. При удаче мы уже выйдем за черту, когда они вернутся.

Ей не хотелось его спрашивать – он весь отдался гребле, – но под конец она все же не выдержала и спросила:

– Почему ты так меня дернул?

– Чтобы прикрыть рыбу, а то чешуя заблестела бы от фонаря. Она ведь на свету горит, как светляки.

– Все это прекрасно, но ты испортил мой чудесный твидовый костюм.

– Иначе нельзя было.

– Конечно, иначе нельзя было, – сказала Мэгги.

Он подумал, стоит ли посвящать ее в то, что он намерен делать, и решил: она заслуживает того, чтобы знать. Ветер крепчал, и сейчас как раз можно было рискнуть.

– Я хочу снова поднять парус, но, если я это сделаю, лодку может так накренить, что мы зачерпнем воды. Из-за паруса нас, конечно, могут заметить, зато ветер будет нас подгонять. – Он умолк. Она явно не поняла, что он спрашивает ее согласия. – Так как же?

– Поднимай парус, – сказала она.

Какая она храбрая, подумал он и снова почувствовал, что любит ее. Он работал быстро и умело, и вот парус поставлен – ветер щелкнул по нему, надув парусину, и лодка помчалась вперед, рассекая волну. В какой-то момент ее так накренило, что вода стала перекатываться через планширы, и Гиллон уже был уверен, что зря он пошел на такое – вот стал испытывать море и проиграл. Он решил, что надо предупредить Мэгги: они потонут, так как лодке, подумал он, уже не выправиться, но она выправилась – мучительно медленно, по дюйму выдирая из моря борт, и вдруг – совсем неожиданно – стала как надо и понеслась, разрезая волны, чуть не подпрыгивая по взбаламученному ветром морю. Гиллон ликовал.

– Ты веришь в бога? – спросил он Мэгги.

– Иногда.

– Ну так сейчас придется поверить. И вознести ему молитву.

– Неужели мы были на волоске?

– Угу, на волоске, – сказал он и увидел, что она плачет. Он не осудил ее. Бывалые моряки и те заплакали бы, даже он сам заплакал бы, если бы лодка не требовала всего его внимания и сил.

– Не плачь, – сказал он, – уж сейчас-то нечего плакать – самое худшее ведь позади.

– Не в этом дело.

Слезы ее текли и текли. Ему хотелось подойти к ней и обнять, как ребенка.