Он положил пухлую кисть руки ей на голову, как будто снова захотел погладить ее по волосам, однако на сей раз он не ограничился поглаживанием, а мягко, но твердо нажал, указывая направление, в котором должна была двигаться ее голова.

– Мой прекрасный Красный мак, – сказал он. – Мой Schatzi.

Несколько секунд она делала вид, что не понимает, чего он хочет, но затем была вынуждена покориться неизбежному. Она должна была помнить, что теперь вовлечена в дело, которое значит гораздо больше, чем ее тело и даже, возможно, душа, дело, участие в котором может требовать время от времени исполнения неприятных побочных действий, как это всегда бывает со всеми важными делами. Она пригнулась к паху фон Шюсслера, вынуждая себя улыбнуться, изобразив нетерпение и восхищение; она надеялась, что улыбка скроет ее невыразимое отвращение.

Скрипач вошел в немецкое консульство в доме номер 10 по Леонтьевскому переулку и назвал свое имя. Регистратор, фрау средних лет, превратившаяся в блондинку при помощи перекиси водорода, что выдавали темные корни волос, одарила его несколькими жеманными улыбками, пока он сидел, дожидаясь приглашения к военному атташе. Она, похоже, сочла его привлекательным и, возможно, полагала, что и сама не лишена привлекательности, что могло соответствовать действительности самое меньшее несколько десятилетий тому назад. Клейст улыбнулся в ответ.

Генерал-лейтенант Эрнст Кёстринг, военный атташе немецкого посольства в Советском Союзе, был тем самым человеком, который номинально отвечал за все немецкие шпионские акции самое меньшее в пределах России.

Немецкий военный атташе нес ответственность за разведывательную деятельность против Советского Союза. По крайней мере, на низшем уровне, поскольку у него было несколько уровней начальников в абвере [81] , а над всеми ними стоял в конечном счете его главный шеф, адмирал Вильгельм Франц Канарис, руководитель абвера.

Но назвать Кёстринга знатоком разведывательного дела можно было, по мнению Скрипача, разве что в шутку. Он был экспертом по российским делам, поскольку родился и вырос в Москве и свободно говорил по-русски.

Но ему явно не хватало Zivilcourage [82] . Его донесения стали притчей во языцех благодаря своей бессодержательности. На протяжении многих лет он жаловался, что не в состоянии добыть у русских какую-либо информацию, что ему не позволяют ездить по стране иначе как под эскортом НКВД. В его докладах не было ничего такого, что нельзя было бы прочитать в газетах или увидеть, наблюдая за первомайским военным парадом на Красной площади. Как бы там ни было, абвер издавна находился в контрах с Sicherheitsdienst – настоящим разведывательным агентством. Абвер испытывал постоянное давление со стороны СД, руководство которого стремилось подорвать его престиж в глазах Гитлера и доказать, что внешняя разведка не справляется со своими обязанностями.

Однако Кёстринг прекрасно понимал, откуда дует ветер. Он знал, что Скрипач прибыл в Москву с личным напутствием группенфюрера СС Гейдриха, а также знал, что Гейдрих не из тех людей, которых разумно иметь в числе своих врагов. Рейнхард Гейдрих был человеком блестящим и совершенно безжалостным. Гитлер однажды назвал его «человеком с железным сердцем», что, конечно, следовало рассматривать как наивысшую похвалу со стороны фюрера. СД было конкурирующим агентством, но Кёстринг достаточно хорошо знал мир, чтобы не пожелать себе личных серьезных неприятностей, поэтому и согласился на сотрудничество. Отправляясь на встречу с военным атташе, Скрипач разыгрывал свою самую сильную карту. Таким образом он получил бы те сведения, в которых нуждался. Мелкий бюрократ, к которому он обратился сначала, мог катиться прямиком к черту. У Клейста не было времени, чтобы возиться с этим трусливым уклончивым и вонючим ничтожеством.

Военный атташе встретил Клейста очень любезно. Это был худощавый человек пятидесяти с небольшим лет с величественными манерами. Дел у него было по горло, и он не тратил времени на пустую болтовню.

– Меня не слишком обрадовало известие о вашем приезде, – начал Кёстринг. – Как вы наверняка знаете, с августа прошлого года фюрер запретил абверу участвовать в любых действиях, враждебных по отношению к России.

– Это не моя собственная затея, – отрезал Клейст. Начало этого разговора ему не понравилось.

– Адмирал Канарис выпустил строгую директиву: ни в коем случае не делать ничего такого, что могло бы оскорбить русских. Адмирал исполняет пожелания фюрера, и я, естественно, тоже. Немецкие шпионы здесь не работают. Коротко и ясно.

Теперь Клейст наконец-то понял, почему бюрократ, с которым он встретился ранее, вел себя столь уклончиво и был так напуган. Проведение тайных операций противоречило официальной политике посольства. Ну и трусы!

– Как сказал Гёте, недостаток знаний может быть опасен, – нравоучительно произнес Клейст. – Как нам хорошо известно, любой запрет можно обойти. Особенно такому умному человеку, как вы.

– Напротив. Я строго следую букве закона. Мне сказали, что вы прибыли с личным заданием der Ziege [83] . – Он чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Der Ziege, коза – этим оскорбительным прозвищем Гейдрих был обязан своему высокому блеющему голосу. Обершпион Третьего рейха так и не смог избавиться от этой клички, полученной еще в колледже, и до сих пор приходил в ярость всякий раз, когда слышал ее.

Клейст не принял шутки. Он дал это понять выражением глаз, которое сделалось еще серьезнее.