— Да не бросал я никаких взглядов. — завозмущался я, но подполковнику не было дела до моих оправданий.

Он подвел меня к одной из статуй, установленных в зале, и удалился. Я вздохнул, уперся головой в бедро изваяния и прикрыл глаза. Из головы никак не выходил пленительно-смеющийся образ Елизаветы.

Нет, ерунда какая-то! Что я, смазливых бабенок не видел? Да всяких насмотрелся. С чего бы это моей челюсти с таким лязганьем на пол падать? И тем не менее.

— Вам еще не надоело оставаться таким невежей? — раздалось откуда-то снизу.

Я склонил голову и увидел свою невесту. Настя смотрела на меня, как лилипут на Гулливера. Во взгляде ее читались и злость, и обида.

— Мужчины! — фыркнула она, как сиамская кошка. — Я уже битый час стою возле вас, а вы даже не соблаговолили поздороваться.

— Прошу меня извинить покорно, задумался, — повинился я.

— Задумались?! Наверное, о цесаревне, этой драной кошке, этой… — тут моя суженая запальчиво произнесла слово, которое ей не полагалось произносить ни по возрасту, ни по месту нашего нахождения.

Я быстро закрыл ее рот ладонью и утащил как раз к тем кустикам, куда до нас бегала уйма народа.

— Ты чего говоришь, Настя?! В Сибирь захотела?

— А что, донесете на меня? — Невеста вскинулась на меня, как жена декабриста на портрет царя Николая.

— С ума сошла?! — вопросом на вопрос ответил я. — Тут и без меня доброхоты найдутся.

— А что, ее величеству можно так говорить, а мне нельзя?

— Ее величеству можно делать все, что угодно, а тебе и впрямь нельзя.

— Ну вот, — всхлипнула Настя. — Значит, вам захотелось меня обидеть, да? Как узнали, что матушка-императрица меня в невесты ваши прочит, так сразу всю деликатность обхождения позабыли.

Я растерянно открыл рот.

Настя, вытерев слезы, продолжила:

— А я, может, не хочу идти к вам в жены. Я, может, другого люблю или даже других. Вот!

— Че-е-его? — протянул я, услышав такие новости.

— А вот чего! Что слышали! — Девушка капризно топнула ножкой. — Мне сразу двое нравятся. Один из них — сочинитель господин Гусаров (я его, правда, никогда не видела), но уверена, он прекрасной души человек.

— А вдруг Гусаров — толстый и лысый скряга, вдобавок женатый? — потешаясь, спросил я.

— Это невозможно, — разозлилась Настя. — Иначе ему бы не удалось написать столь прекрасную и возвышенную книгу. Уверена, он красив и душой, и телом. В отличие от некоторых, — многозначительно добавила она.

«Некоторые» чуть не падали в обморок от хохота.

— Ладно, с первым объектом вашей любви мы разобрались. Кто ж тогда будет вторым?

— А второй — тоже гвардеец, вроде вас, но только вы, барон, ему и в подметки не годитесь. Он высокий, красивый и храбрый.

— Получается, что со вторым, в отличие от сочинителя Гусарова, вы встречались?

— Да, всего один раз, но этого хватило, чтобы полюбить на всю жизнь. Он действительно отважный, не побоялся войти в горящий дом и спасти моего Митяя.

Я вздрогнул, вспомнилась прошлая зима, пожар, погорельцы, среди которых была девушка, которая показалась в тот момент гораздо моложе своих лет…

Она увидела во мне спасителя, ринулась ко мне и с мольбой, кинулась в ноги:

— Спасите Митяя, добрый человек, век за вас молиться буду. Он же маленький, несмышленый, месяц всего исполнилось.

— Где он? — подняв ее с колен, произнес я.

— В моей комнате, — стуча зубами от страха, заговорила она, — на втором этаже. У него колыбелька маленькая с ручкой. Я там его оставила, забыла, когда все началось.

— Ты его забыла?! — вскричал я.

Она снова бухнулась на колени, обхватила мои ноги и заголосила:

— Спасите Митяя, дяденька. Христом умоляю!

— Цыц, девка, потом ныть будешь.

Последнюю фразу я незаметно для себя произнес вслух.

— Вы?! — Настя отпрянула от меня, захлопала большими ресницами. — Так это были вы?

— Это был я, — сказал я и чмокнул невесту в хорошенький носик.

Потом… потом были поцелуи, невинные и страстные одновременно, объятия и слезы (куда же без них). Я возвращался с бала окрыленным, подхваченный неведомой силой, но спроси меня кто, люблю я Настю или нет, боюсь, мне бы не удалось дать ему точный ответ.

На следующий день я заглянул в редакцию, принес последние листки, которыми заканчивался мой роман. Все точки были расставлены, все ружья выстрелили. Убийца найден и наказан, главный герой получил заслуженный приз. «Хеппи-энд», как сказали бы в Голливуде.