Шрифт:
Скачков как ни в чем не бывало проглотил сопроновскую пилюлю. Он уже и забыл, что сам оформлял дело на Сопронова за троцкистский уклон. Скачков подзабыл, а вот Сопронов-то помнил. Нет, не мог он забыть такой скачковской несправедливости и сейчас. Испытывая нарастающую боль в темени, почуял приближение припадка.
— Хорошо, хорошо! — как бы примиряюще сказал Скачков и уселся за стол. — Ружья охотничьи есть в Шибанихе? Нет? Есть в Ольховице! Если потребуется, обойдемся и ружьями. А пока… Вызвать сюда этого вашего поэта… Как его? Шумейкин, Бадейкин…
— Судейкин! — подсказал Митя. — Акиндин Ливодорович.
— Вот, вот, Судейкин. Одна нога здесь, другая там.
— Счас!
— А ты, товарищ Сопронов, тоже можешь идти! Готовь доклад к завтрашнему собранью.
Скачков с Микуленком остались на какое-то время одни. Когда Киндя Судейкин в сенокосных портках, сопровождаемый перепуганным Митькой, явился в читальню, поздоровался и встал посреди пола по стойке «смирно», следователь по-собачьи почуял издевку. Он подошел к Судейкину лоб в лоб, достал из кармана какой-то листок и сунул мужику в руки:
— Ну-к, прочитай, чего там написано! А ты, Куземкин, слушай!
— Я без очков-то не вижу, таварищ Скочков! — засуетился Киндя.
— Тогда я сам тебе прочитаю! — Следователь выхватил у Кинди листок. — Слушай!
Мы по берегу, по берегу,Милиция за нам,Оторвали… яйца,Положили в карман.— Ну? — гаркнул Скачков. — Показывай, где эти милицейские яйца? Выворачивай все карманы!
Киндя хихикнул:
— Так, таварищ Скочков, они у меня это… карманы-то с дырами. Ежели и были, дак давно выкатились…
Это совсем взбесило начальника.
— Ты сочинил?
— Что ты, таварищ Скочков! — перепугался Киндя. — Я такой частушки не слыхивал.
— А кто пел, когда в дороге плясали? Играл счетовод Зырин, а ты выпевал!
— Не знаю, таварищ Скочков, ничего не помню. — Киндя от страха начал заикаться. — Откуды мне чево знать? Частушки-ти поют у нас все поголовно, и робята, и девки. Большие и маленькие…
Плясал ты в день Петра и Павла? Когда Рогова на суд вызвали? — Скачков назвал деревню. — Гляди у меня, допляшешься! Вон, петух пел, пел да попал в суп!
— Не помню, таварищ Скочков, ничего не помню…
— Вишь, как у тебя память отшибло! Зато у нас память хорошая. Иди, иди, да впредь думай, чего поешь…
Киндя по-заячьи ускочил за лошкаревскую дверь.
В Шибанихе стояла светлая комариная ночь. Коростели неустанно соревновались, кричали у бань в раннем тумане. Читальню Куземкин закрыл на замок, как хлебный амбар. Скачков пошел ночевать к Мите, Микулин отправился к родной матери.
Назавтра в колхозе «Первая пятилетка» намечалось общее собрание. Лыткин бегал среди ночи по всей деревне. Ему было велено под расписку в каждом доме сообщить о собрании. Но все люди, вплоть до Евграфа и единоличницы Самоварихи, давно спали. Лыткин стучал по воротам довольно робко.
— Прохвосты, — про себя ворчала Митысина матерь. — Экую-то баскую наволоцьку испохабили…
Она стелила Скачкову в сеннике, где стоял сундук, из которого Куземкины братаны стибрили наволочку и использовали вместо первомайского флага. Прицепленная на крест, она и сейчас болталась над храмом, хотя и выцвела добела.
Старуха втащила в сенник соломенную постель, приставила к сундуку избяную скамью и две табуретки. Принесла и единственную пуховую подушку, насквозь пропахшую Митькиным потом.
Как бы сейчас пригодилась та новая наволочка! «А лешой с ним, до утра проспит!» — подумала она про уполномоченного, курившего вместе с Митькой на крыльце.
После самовара председатель отвел начальство в этот сенник. Скачков называл такие полутемные мужицкие помещения чуланами. Он не однажды использовал их заместо КПЗ. Никаких простыней, конечно, и духу в чулане не было. Но Скачков давно привык ночевать в поездках в любых условиях. Нужда научит калачи есть. Он снял портупею с ремнем и наганом, уложил их в головах. Затем стянул с пропотелых ног сапоги и командирские галифе, размышляя о завтрашнем общедеревенском собрании. Одеяло тоже воняло столетними деревенскими запахами. Правда, в крохотное окошечко с воли тянуло чистым луговым ароматом. Только дадут ли ему поспать шибановские комары? Они вон какие кусачие, не хуже тутошнего кулачья… С такой мыслью Скачков отключился от собственного тела и до полуночи растворился в небытии. К полночи комары вернули его в здешний мир. Он заткнул окошечко своими же портянками, но комаров летало уже порядочно, и они даже в темноте знали, куда лететь и на какие места садиться.
Скачков матерился во сне. Прятал лицо под вонькое стеганое одеяло и на заре снова заснул. Петух разбудил его с третьей или четвертой попытки.
У Куземкиных не было даже глиняного умывальника (разбили, что ли?), и Митька поливал начальству из медного ковшика:
— Таскать, товарищ Скочков, утиральник висит на гвоздке, на шкапу! Самовар вот-вот скипит!
Скачков хотел было отмолчаться, но больно уж хорош начинался денек. Солнце так и плавилось. Комары исчезли. Где-то за деревней пели женщины, видимо, сенокосницы, уходящие в поле. И Скачков бодро спросил: