Топал Микулин хоть и не в такт, но действительно сильно, отзывалась земля у лошкаревского дома. Бабы ойкали, громко хвалили его. Он ничего не расслышал насчет «опиханья». Остановился и спел:

«К лешему, пойдем-ко в избу-то», — шепнула Палашка Вере. Девка зажала рот кашемировкой и, повернувшись, с глухими рыданьями убежала из круга. Вера Рогова бросилась за нею следом…

… Перед этим Вера сидела на свадьбе Василия Пачина по правую руку от молодых, рядом с родительницей невесты. Она видела, как встрепенулся Тошошкин брат Евстафий, как в запруженной народом избе прошло необычное шевеление. Гости за столами громко разговаривали, ковшик с пивом то и дело гулял в толпе, набившейся в избу. Молодых поздравляли свои и чужие, шум и говор мешался с песнями и частушками. Ворота не запирались. Евстафий вдруг начал спешно вылезать из-за стола, из толпы баб и девок он вытащил к столам прямо под лампу Акимка Дымова. Вера вспомнила, что Тонины братья гости лись с Дымовым. В красной ластиковой косоворотке выпивший Аким за руку здоровался с женихом, с невестиными братьями и Евграфом.

«Вот, опеть принесло… — спокойно подумала тогда Вера. — Прилетел, хоть никто и не звал. Не сидится в Ольховице-то».

Она знала, из-за кого «прилетел» в Шибаниху Аким Дымов…

Брат невесты Евстафий уплотнил гостей на приставной скамье. Подал Дымову ложку и чайную чашку (стаканов и рюмок недоставало). Старший Тонин брат раскупорил очередную «рыковку», вторую… И обошел всех гостей, наливая и приговаривая:

— Ну, теперече выпьем, чтобы не горчило… Чтобы молодым сладко елось и сладко пилось… Всю жизнь…

— И чтобы спалось дружно! — добавил Евграф под хохот гостей, и кто-то воскликнул: «Горько!» Вера и до этого сразу забыла про нового гостя, а тут ей представилась своя свадьба с венчанием. И в ту минуту Веру успокаивала Палашка…

Василий Пачин поднялся с лавки вместе с Тоней. Он одернул темно-синюю форменку, двумя руками взял Тонюшку за девичьи щеки и трижды поцеловал… Многим бабам пришлось пускать в ход носовые платочки. Каждая вспомнила свою свадьбу. Вера еле-еле сдержалась, чтобы не зарыдать. Ни отца у нее, ни мужа, ни родимого дома… Маменька ходит по миру, дедко живет в лесу. Как медвидь. А теперь вот с Тонюшкой породнились. Палашке и то вроде бы полегчало, вон отца из тюрьмы выпустили. Может, и тятю с Павлом отпустят? Авось и Микуленок придет в чувство да женится на Палашке. Вся деревня только о том и судачит. Приехал, видать, не за Палашкой… А где он сам-то? Родня, хоть и дальняя, а на вечере нету. Похоже, тут Евграф виноват. Палашка сидит как в воду опущенная, вот-вот заплачет…

Вера Ивановна отодвинула стопку, оглядела застолье. Микуленка на свадьбе не было. Значит, сам Евграф поставил строгий запрет…

Одна Вера Ивановна в свадебной суматохе среди бабьих голосов под зыринскую тальянку да сквозь долгие песни чуяла, что творится с Палашкой…

Вера и увела Палашку на улицу, а там им не дали проплясаться и успокоиться. Притащился как раз Микуленок, и сунуло его прямо на круг, вызвали предрика на перепляс, да кто? Акимко!

Сейчас-то Палашка вроде поуспокоилась. Гостей в избе осталось мало, молодые сидели на прежнем месте. А у Евграфа разговор с женихом про Павла… Вера сама еле сдерживалась, чтобы не разреветься.

— Василей Данилович, а я тебе так скажу… — говорил за столом Евграф. — Так тебе скажу, что Пашка живой… Ты и не сумлевайся! Насчет Данила Семеновича и Пашкина тестя не ручаюсь, их раньше отправили… а Пашка жив! Не такой человек, чтобы кряду и пропасть, сам знаешь. Не та порода, чтобы сразу и сгинуть… Да ведь и таваришши нонече вроде бы попритихли…

Евграф сбавил голос и оглянулся:

— А ты, братец, служи, вези Антонину в Питер и служи с Богом… А где гармонья у нас?

Плясать места в избе мало да накурено. Половина гостей вместе с игроком давно выпросталась на воздух. Хотел Евграф опять затянуть про московский пожар, да кривая Таня не подсобила, а тут и подвернулся опять Киндя Судейкин. Ему снова поднесли пива и стопочку. Он и без гармоньи под смех и шутки спел такую частушку:

Дальше у Кинди была песенка про медведя, который вздумал проехать верхом на корове, затем присочинил еще что-то про мельницу…

— Ох, гляди, Акиндин, как бы тебе не попало! — со смехом сказал Евстафий, внося новую ендову с пивом. Только теперь хозяева подвыпили сами.

Опьяневший Евграф не обращал на Палашку внимания и говорил с женихом, пробовал дирижировать деревянной ложкой, которой только что черпал бараний студень:

Палашка вдруг заревела в голос… Вера во второй раз вывела ее на крыльцо:

— Ты бы хоть Василья-то с Тонюшкой постыдилась…

Вера увела Палашку подальше от дома. Они шли вдоль по улице, молча слушали зырянскую гармонь. Там кружком, не шибко, плясали пожилые гостьи невесты. Шибановские холостяки, девки и ребята, не впутывались. Зырин играл сегодня для одной свадьбы.

Ночь выдалась теплой, и даже с месяцем. Будто начищенный ковшик, висел заречный месяц над сенокосной пожней.