Василия Пачина эта фраза в пересказе товарища зацепила за сердце. Но через несколько дней Берта Борисовна на очередном занятии легко ликвидировала все зацепки, убедила в необходимости эсперанто.

— Ла квиньяра плано естас фундаменте, — звучно читала она. — Эн ла конструо де социализме. Ла гран-дегайп лаборойн…

Человек шесть матросов, в том числе двое из фрунзенского, да трое каких-то гражданских на квартире преподавательницы вслух зубрили термины, записывали в тетрадях новые правила. Двери из коридора в прихожую неожиданно приоткрылись. Показалась чья-то рыжая шевелюра, и блеснули очки. Загадочно улыбаясь, человек ждал, когда его заметит хозяйка.

— Я занята сегодня! — раздраженно сказала Берта Борисовна.

— Да?

— Да… Записываем: ла квиньяра плано естас…

— Очень это бывает странно с твоей стороны.

Рыжая голова почему-то еще минуты две торчала в дверях.

— Яков Наумович, я же сказала!

Голова наконец исчезла. Дверь больше не открывалась. Однако урок был испорчен. Вскоре раздраженная Берточка распустила подопечных. Пачина она задержала и жестом руки, и движением роскошных черных ресниц. Пачин снова присел на кушетку. Когда эсперантисты ушли, она устроилась рядом, но так близко, что матрос услышал, как бьется ее сердце. Учительша коснулась его коленом, и он вскочил с кушетки, как будто ошпаренный. Она тоже встала и, глядя на матроса снизу вверх, скороговоркой произнесла:

— Я закрою двери на ключ…

И, проворно закрыв дверь, продолжила уже шепотом:

— Мейерсон больше не войдет… он ушел. Мне говорили, что ты в отпуске?

— Женился, Берта Борисовна! — сказал Пачин, краснея.

— Почему? Как так? — изумленно воскликнула она и вдруг переменилась в лице.

Пачин стоял перед ней по стойке «смирно». До него не сразу дошло, чем кончился этот эсперантский урок.

— Вон отсюда! Немедленно! — злобно блеснула глазом Берта Борисовна и отвернулась в слезах.

Пачин, ошарашенный, не помнил, как очутился на лестнице.

В конце увольнения долго ходил и размышлял о случившемся. Он прошелся через мост и по набережной. Якоря у подъезда училища напомнили ему, кто он такой и что происходит. Как тесно сидела Берта Борисовна с ним на зеленой кушетке! Опять, как бы случайно, она коснулась его…

Ему все стало ясно. Вятский хохотал, когда Пачин рассказал ему обо всем. И откуда он узнал, что эсперанто является ключом ко всем европейским языкам?

— Я туда больше не ходок! — заявил Васька. — И ты, брат Коля, зря эту муть зубришь… Табань!

— Подождем табанить, поглядим, зря или не зря. Еще неизвестно… Я пока не то, что некоторые. Я пока холостой…

— Ты видел, как в двери какой-то рыжий заглядывал?

— Нам не страшен серый волк, — пропел вятский.

… А Пачину между тем было не до Берты Борисовны. Отпускную задолженность по физике, химии и немецкому требовалось срочно ликвидировать. И Пачин забыл про два «Б», то есть про очаровательную эсперантистку. Химик вослед физику назначил дополнительные занятия…

Неясные слухи об отчислении неуспевающих настойчиво ползли среди курсантов. Черт бы побрал это прямолинейно-ускоренное! Кинематика так и шла следом за Пачиным все эти годы, начиная с «Адмирала Нахимова». Даже по алгебре осилен бином Ньютона. И квадратные уравнения сдались краснофлотцу. Синусы и косинусы уступили настойчивости, а вот задачки по физике все еще кусаются, словно клопы. Решать приходится с помощью вятского. Но вятский учивался на гражданке в восьмом и девятом. Пачину же формулы давались со скрипом… «Как необъезженные лошади», — думал о них матрос, шаркая по паркету полотерной щеткой. Матросская роба была вся в поту, рабочие брюки вымазаны мастикой. Щетка, пристегнутая то к одной, то к другой ноге, ходила по паркету туда-сюда. Пачин оказался удачливым полотером, справлялся с этой задачей быстрее вятского. Еще надо было делать приборку в актовом или, как говорилось, столовом зале, где шел ремонт. На судне ремонт, тут ремонт. Говорят, что это самый большой зал не только в Ленинграде, но и во всей России. Здесь уместятся два-три гумна… Не зря Ленин выступал когда-то именно в этом зале.

— Курсант Пачин, к начальнику училища! Тебя ждет комиссар Волков, — услышал Васька неожиданную команду ротного. — Быстро, быстро!

Ротными назначались курсанты-выпускники. С ними было легче служить. Все-таки свой брат, курсант. С другой стороны… придиры те еще.

Ротный сказал, что Пачина ждут в кабинете через две с половиной минуты.

«Звериные морды» носовых корабельных частей висели вдоль всего узкого коридора. То лев, то носорог. А вот и клыки кабана торчат. Разглядывать Пачину нет времени. Надо быстренько скинуть робу, переодеться, помыть хотя бы руки. Пачин бегом кинулся в кубрик. Что нужно от курсанта начальнику училища Татаринову и комиссару Волкову? Непонятно…

Но в кабинете начальника училища, кроме хозяина, сидел не комиссар Волков, а Бессонов — комиссар надводного сектора, и еще кто-то третий, в гражданском.

— Так где же он, ваш курсант? — раздраженно спросил гражданский.

— Сейчас прибудет, — спокойно сказал Бессонов, подавая журнал по успеваемости. — Посмотрите пока, но я бы хотел…

— Успеваемостью Пачин не блещет, — громко вмешался в разговор начальник училища Татаринов. — Будем отчислять!

— Учится неохотно? — спросил человек в гражданском.

— Да. То есть, так точно! — поправился Татаринов.

Пришедший в училище из армии, он знал, что бывалые офицеры-преподаватели и даже курсанты подсмеиваются над его сухопутной терминологией. Татаринов то и дело попадал впросак с этой морской лексикой. Недавно он назвал дальний морской поход поездкой. Морской компас мог обозвать компасом, словно он обычный землемер, а не начальник морского училища, в котором воспитывались лучшие флотоводцы России. Прежний начальник училища Юрий Федорович Ралль, не в пример Татаринову, был настоящий моряк. Усмешка Бессонова ускользнула от начальника, но была замечена третьим присутствующим.