Тимофей Стребулаев вернулся со строительства поздно ночью. На хуторе было тихо, и лишь откуда-то с окраины доносился надрывный лай собаки.

Степка ввел лошадь во двор. Ветер раскачивал дверь конюшни, и по снегу двигалась черная тень… Степка смотрел на нее настороженно. Он теперь боялся всего: всюду мерещились то партизаны, то фон Ридлер. Распрягая лошадь, прислушался: отец с кем-то разговаривал на улице.

— То-то, я смотрю, обличье вроде незнакомое, — говорил он. — А что же ты в Смоленске будешь делать? Хрен редьки не слаще! Что там, что здесь — плеть немецкая, а спина русская.

— У меня брат там, — тихо сказал женский голос, показавшийся Степке знакомым.

И опять голос отца:

— Ночью-то зря идешь — время теперь дикое, кто хочешь может обидеть. Заночевала бы у нас на хуторе. В любую избу постучись — пустят: русские люди, крещеные. Хочешь, ко мне пойдем. Баба чайку подогреет. Переспишь в тепле до утра…

Степка удивился и внезапной доброте отца и его голосу: так дрожал отцовский голос только при сильном волнении.

— Спасибо на привете. Я тороплюсь, дядя: брат при смерти, — ответил женский голос.

Наступила пауза. Слышно было, как с подвыванием проносился по улице ветер.

— Ну, иди. Бог тебе охрана, — ласково проговорил голос отца.

Степка шагнул было к воротам, но отец уже стоял в распахнувшейся калитке.

— С кем это ты там, тять?

— Беженка смоленская. Да глупая какая-то — в ночь идет. Говорил ей, переспала бы у кого-нито до утра, не хочет, — громко сказал Тимофей.

Он захлопнул калитку и, обернувшись, погрозил кулаком. Степка понял: надо молчать.

Минуты две-три Тимофей молча смотрел в щель, потом быстро растворил калитку и выбежал.

Степка снова принялся распрягать лошадь, но любопытство мучило его так сильно, что он оставил дугу болтающейся на одной оглобле и вышел на улицу.

Ветер мел по дороге снег. Похоже было, что опять собиралась разыграться вьюга: небо, час назад сверкавшее звездами, помутнело, а с запада на него наплывала синяя туча. С окраины продолжал доноситься собачий лай. Отца не было: вероятно, скрылся за углом переулка. Степка вынул из кармана газетный лист и зазябшими руками принялся крутить козью ножку. Закурить не успел: из переулка выскочил отец, подбежал, запыхавшийся.

— Скорее ко двору Кулагиных… Волгина! Упустишь ежели — на куски разорву. Выйдет со двора, а ты — за нею. За селом хватай. Только не придуши, чорт кривоногий! Живую надо! А я — мигом…

Во дворе хрипло выругался: лошадь была наполовину выпряжена.

— Помогай! — крикнул он выбежавшей на крыльцо жене и схватился за дугу.

Степка стоял у калитки, уронив к ногам незакуренную цыгарку. Он выслушал приказ отца без малейшего энтузиазма: сразу вспомнился страх, пережитый им под сосной у Глашкиной поляны, и по спине пополз холодок.

Стягивая дугу, Тимофей оглянулся на него и весь задрожал от бешенства:

— Ты что же, кривоногая тля?! Марш!

Улица, на которой стоял дом Кулагиных, была такая же безлюдная и беззвучная. Озираясь, Степка забрался на завалинку и приник ухом к полуприкрытым ставням.

В горнице разговаривали:

— Зажигал спичку? Катюша, я боюсь.

— Ничего, Манечка.

Отец не ошибся: у Кулагиных была Волгина.

— Я уверена, что не узнал, — говорила она. — Да и как узнать, когда у меня из-под шали только глаза да переносица видны. — Она засмеялась. — Да и глаза-то вряд ли видел: они у меня не смотрят — так спать хочу! Знаешь, о чем я всю дорогу мечтала? — Опять послышался ее смех. — Думаю: приду к Марусе, разберусь — и в постель часика на два, на три. Давно по-человечески не спала — на кровати, под одеялом, под головой подушки…

— Неужто и не поужинаешь? — послышался огорченный женский голос.

«Мать учителки», — узнал Степка и еще плотнее приник ухом.

Опять говорила Волгина:

— Нет, тетя Наташа. Сейчас для меня ничего слаще постели нет. Я, как деревянная, честное слово! Не лягу, — так стоя засну. Ты организуй все, Манечка. Ровно в четыре у Лопатиных: у них изба просторная. Думаю, до рассвета управимся, обо всем поговорим…

Еще что-то неразборчиво сказала Маруся, и в избе все стихло.

«Вот и ладно. Со спящими иметь дело лучше», — облегченно подумал Степка.

Он сел на завалинку и достал кисет. Закурить опять не пришлось — хлопнула сенная дверь. Степка вскочил и отбежал за угол двора.

Из ворот вышли Маруся и ее одиннадцатилетний брат Коля.

Подбежав к соседнему дому, он постучал в ставню.

— Это я, Коля Кулагин.

Мальчика впустили во двор. Не больше чем через минуту он выбежал и, что-то крикнув сестре, пустился через дорогу к дому Орловых.