Глаза его устремились куда-то вдаль, а губы, сведенные злой улыбкой, слегка дрожали. Пальцы нашарили партизанскую листовку. Он скомкал ее, потом тщательно разгладил, сложил вчетверо и разорвал на лоскуточки.

«Чорт знает, сколько времени провозятся с поврежденной линией. А каждая минута — пытка!»

Он резко нажал кнопку звонка и приказал показавшемуся в двери щеголеватому офицеру:

— Этого… старосту!

— Зачем они тебя? — полюбопытствовал было Степка, да и не обрадовался — съежился под отцовским взглядом, голову в шею вобрал.

— Ты знай про свои дела, как с бабой управляться, а до отцовских — нишкни! Понял? — Тимофей сел на телегу так, что доски подпрыгнули. — Трогай! «Да-а, немец… И глазищи-то, ровно у дьявола!.. Эх, чуяло сердце — не ехать бы!» — Расстегнув ворот полушубка, Тимофей криво усмехнулся: — Полный почет… Мало старосты — десятник еще теперь.

— Где это, тять?

— На строительство назначен, — неохотно ответил Тимофей, а сам думал: «Вот тебе и побывал в гостях… Продолжили знакомство».

От удивления Степка даже вожжи выпустил.

— На строительство? А ты, тять, по этому делу разве смекаешь чего?

— Правь знай.

Выехали за город. Над оврагом, метрах в пятнадцати от дороги, истошно галдело воронье. Окутанные туманом, там двигались какие-то фигуры.

— Нынче все вроде мертвые, — глухо донесся к дороге женский голос.

— Выходит, так… — проговорил другой. — Ой, нет… Слышите?..

Стребулаевы успели порядочно отъехать от оврага, когда их догнал окрик:

— Стойте!

Из тумана вынырнула женщина.

— Русские?

Тимофей промолчал, а Степка буркнул:

— Нет, мериканцы.

— Товарищи, посветить нужно… Мы спички забыли.

— Трогай, — сказал Тимофей Степке и повернулся к женщине: — Некогда нам. К переправе торопимся.

Женщина схватила лошадь за узду.

— Нам посветить надо, — проговорила она гневно. — Если вы не гады, то поможете. А некогда, так хоть спички дайте.

Поколебавшись, Тимофей достал из полушубка спички.

— Коробок есть?

— Нет.

Отдать полный коробок было жаль: где их теперь возьмешь, спички-то?

Тимофей спрыгнул с телеги и, ворча, пошел следом за женщиной.

На краю оврага смутно вырисовывалась ручная тележка. Возле нее стояли две женщины, и над их головами с картавым карканьем кружилось воронье.

— Чего светить-то? — раздраженно спросил он.

— Вниз спустимся. Не оступись.

«По-домашнему она здесь», — подумал Тимофей, не отрывая глаз от спины женщины, уверенно спускавшейся в тьму крутого оврага.

Голова кружилась, и к горлу подступала тошнота от воздуха, настоенного смрадом разлагающихся трупов.

— Слушай… — остановившись, прошептала женщина. Тимофей услышал слабый стон, будто кто-то пытался крикнуть — и не мог. Он чиркнул спичкой. Тускло осветились груды окровавленных тел, голых и прикрытых кое-какими лохмотьями. Тимофей медленно повел дрожащей рукой и выронил спичку: на него широко открытыми глазами смотрел головлевский механик.

— Свет! — заторопили Тимофея сразу два женских голоса.

— Милый, мученик ты наш, голубчик! В чувствии? — горячо, со слезами спросила женщина, выделявшаяся в темноте белым полушалком.

Федя застонал.

Женщины наклонились над ним и попытались поднять, но это оказалось им не под силу.

— Тяжел, — проговорила женщина в белом полушалке. Она взяла из рук Тимофея спички. — Ну-ка, возьмись, а я посвечу.

«Не дай бог, кто из немцев заметит», — подумал Тимофей. Ему не терпелось поскорее выбраться из этой страшной могилы, и он быстро взвалил себе на спину безвольное тело механика.

— Светите, мать вашу…

Женщина со спичками забежала вперед. Тимофей шел покачиваясь. Выбравшись наверх, он опустил стонущего механика на тележку и, обтирая лицо полой полушубка, хрипло спросил:

— Все?

— Все, дорогой. — Женщина отдала спички и крепко пожала его руку. — Спасибо, товарищ!

Тимофей, ничего не ответив, заторопился к своей телеге.

— Чего там, тять? — жадно спросил Степка. Вырвав у него кнут, Тимофей замахнулся.