«Дашка! — обожгла голову догадка. — Попалась, не выдержала пыток и… привела немцев». Сердце ее запротестовало: «Нет! Комсомолка! Односельчанка! Соседка!..»

Но разум холодно приводил свои тяжелые доводы: «Ушла, не вернулась, выданы отряд и Глашкина поляна. А кто в отряде, кроме Зимина, знал, что эта поляна — место встречи с осведомителями? Только Даша… Один раз она ходила туда по ее, катиному, поручению».

— Мучаюсь я, Катюша, — нервно ломая пальцы, прошептала Маруся. — Налет на отряд и засада… Я… Это я, наверное, навела на след, — голос у нее перехватило. — За мной следили до Глашкиной, а потом… за тобой…

— У тебя, что же, есть какие-нибудь основания так думать?

— Есть, Катюша. Меня видели, когда я в лес входила… И когда лесом шла, почудилось раз, будто идет за мной кто-то…

В груди Кати жарко всколыхнулись сразу два чувства — радость и стыд: радость за то, что страшное подозрение, нависшее над Дашей, может вот-вот рассеяться, и стыд за то, что положила черное пятно на подругу, не имея прямых доказательств.

Она схватила Марусю за плечи.

— Кто видел тебя?

— Стребулаевы… Тимофей с сыном.

Катя в сомнении покачала головой, и Маруся шумно перевела дыхание, словно свалив с себя громадную тяжесть.

— Думаешь, не могли они?

— Н-нет… За Тимофея почти поручиться готова. Не знаю, как он, если под пытками… А добровольно… Человек, который так любит землю… Дни и ночи проводил на полях… Нет, Манечка… А сын его?

— Кривоногий такой… Степкой все зовут.

— Не знаю…

Отвернувшись, Катя раздвинула ветки сосен.

— Ты сказала Жене, зачем вызываю?

— Что велела — сказала.

— Хорошо. Пойдем к ней.

Дуло винтовки зацепилось за сук, и Катя нагнулась. Пройдя вперед, оглянулась на притихшую подругу.

— Что нового слышно? Виделась с кем?

— Нет, не успела. От Жени слышала: вчера, когда мы бились, немцы заставили народ возить к мосту стройматериалы.

— Лошадей привели?

— Нет. На себе.

— Как на себе?..

— На себе — женщины, старики… Запрягают их, как лошадей, и они волокут… Которые падают, тех пристреливают… Я сама видела на дорогах трупы. На всех — дощечки, а на дощечках написано: «Слушал партизан».

Катя зажмурилась, крепко-накрепко стиснула зубы, чтобы унять холодную дрожь, затрясшую все тело, но нервы ее, напряженные в последние дни до отказа, не выдержали.

— Зве-ри!.. — Она опустилась на землю, закрыла лицо руками.

Маруся смотрела на рыдающую и чувствовала, что готова возненавидеть себя: сколько раз Катя приходила к ней на помощь в самые трудные минуты, почти из рук смерти вырывала, возвращала к жизни, а вот она не может, — беспомощная, стоит перед страшным горем милой подруги, не знает, чем успокоить ее.

Она встала рядом на колени.

— Катюша…

Катя продолжала рыдать.

— Сон я видела один… о Феде… Катя вздрогнула.

— Что Федя? — спросила она, отняв от лица руки.

— Видела, будто мы Певск освобождали… будто… будто из танка вылезает Федя… и спрашивает…

— Ты это сейчас придумала, Маруся?

Ни в одних глазах Маруся не видела столько муки, и у нее нехватило сил сказать неправду.

— Прости, Катюша, я… Прости!

Катя обняла ее.

— Никогда, Марусенька… о Феде… со мной… никогда говорить не надо.

Лес неожиданно посветлел: лучи солнца, как бы раздвигая деревья вширь и вдаль, побежали по мерзлой земле, подернутой проседью инея. Засверкали паутинки; они плыли в воздухе, висели на деревьях, лежали на земле и были похожи на волосы матери.

«Куда угнали? — думала Катя. — Может быть, тоже лошадью сделали?»

— Черно как вокруг, Манечка, и так холодно, словно в погребе ледяном. Пойдем!

Когда они вошли в лес, примыкающий к полустанку Большие Дрогали, иней остался лишь кое-где в затемненных местах, на солнце земля отпотела и дышала мутным паром, но воздух по-прежнему был очень морозным, спирал дыхание. Женя стояла на опушке и, прильнув к дереву, смотрела на полустанок.

— Як вчера, — промолвила она.

Катя поднесла к глазам бинокль и увидела столпившихся на развалинах полустанка стариков, женщин и подростков. Она медленно повела биноклем, и перед ее глазами поплыли знакомые лица покатнинцев, уваровцев, жуковцев, дрогалинцев… Неподалеку от путевой стрелки увидела хуторян из Лебяжьего, тетю Нюшу, Семена Курагина… Всего на полустанке было, наверное, свыше трехсот человек.