Только Ему ведь всё равно. Кроме погибших на фронтах (а они не его пища) будут замученные, умершие от голода, от болезней, разочарованные во всём на свете, сошедшие с ума…

— Я не знаю… — прошептал Олег. — Я не знаю… но так не должно… Ну не должно же!!!

И увидел, что офицер его не понимает.

— Я поеду, — сказал он, вставляя ногу в стремя. — Прощайте… и спасибо вам за всё…

…Ковыльная степь распахнулась перед ними в тот момент, когда Олег догнал Генку.

СНОВА ТАМ, ГДЕ СТОЯТ ЧАСЫ.

В степи притихли даже неугомонные Борька с Олей. Когда Олег предложил отправить их домой, Олька просто вцепилась в рукав Саши, Борька помотал головой и тихо попросил:

— Ну пожалуйста… когда всех выручим…

Олег мысленно вздохнул и чертыхнулся. Ход мыслей Борьки был ясен, как вода того родничка, возле которого они остановились: может, всё-таки, его возьмут "на дело"?

Как же. Если честно, Олег начинал подумывать, что "на дело" не стоит брать даже Артура. Ребята и так получили "по полной", пусть отдыхают, а уж он как-нибудь сам. Один. Не привыкать. Как говорит Князь: "Одна не болит голова, а и болит — так одна…"

Костёр развели, когда начало темнеть — "просто так", чтобы был огонь. Недалеко от родничка расставили высушенные до лёгкой белизны ветви несколько уже совершенно неопознаваемых деревьев — получившиеся из них дрова сгорали быстро, жарким прозрачным пламенем. Неподалёку то и дело стучали колёсами поезда, все начинали вертеть головами, хотя Олег предупредил о здешних фокусах.

Все — кроме Генки.

Его не было слышно и почти не было видно. Сашка держалась с ним ровно, Олька — никак вообще. Артур не замечал так явно, что это само по себе оскорбляло. А Борька начал с того, что наорал на старшего мальчишку, когда тот

74.

положил в костёр слишком большую (по мнению Борьки) ветку — а закончил тем, что вылил на колени Генки кружку с горячим чаем.

Тот дёрнулся всем телом, но потом молча стряхнул с хаттских форменных штанов воду и тихо сказал:

— Извините… — и это слово ударило, покоробило Олега.

— За что? — резко спросил Артур. Генка промолчал, а Олег поманил Борьку за собой:

— Пошли ещё дровишек принесём.

— Пошли, — с вызовом отозвался Борька, вставая.

Они отошли к деревцам и стали ломать ветки. Потом Олег тихо сказал:

— Не трогай его. Я не приказываю, я прошу. Он сам мучается, ты ему больнее всё равно не сделаешь. Да и нечестно это — так пытать человека.

— Я пытаю?! — изумился Борька, прижав к себе охапку ветвей. Его синие глазищи буквально брызнули искренним удивлением. — А он не сам себя пытает? И за дело! Он в сто раз сильней меня, а даже по морде не дал сейчас, потому что знает, что за дело получает!

— Борис, — Олег положил руку на плечо Борьке, — вот тебе вопрос: ты меня уважаешь?

Борька сперва засмеялся. Но потом пригляделся к Олегу, посерьёзнел и коротко ответил:

— Да.

— Тогда больше не задевай его.

— Хорошо, — сказал Борька после секундного раздумья, — я не буду.

— Вот и отлично — кивнул Олег. — Пошли ещё у костерка посидим, ага?

— Попроси Артура, чтобы он попросил — пусть Сашка споёт, — Борька посмотрел на свои босые ноги, дёрнул пальцами стебелёк ковыля.

— А сам? — Олегу стало смешно.

— Не, я её стесняюсь, — искренне ответил Борька. — Попросишь? — он поднял голову, локтем убрал со лба рыжие пряди.

— Попрошу, — Олег сдержал улыбку.

И понял неожиданно, что ему самому хочется, чтобы Саша спела…

… - Заболело сердце у меня

Среди поля чистого,

Расседлаю своего коня

Буйного да быстрого.

Золотую гриву расчешу

Ласковыми гребнями,

Воздухом одним с тобой дышу,

Друг ты мой серебряный…

Шумят вдали поезда — часто, много. Где-то течёт река. Олька спит, укрытая лёгким армейским одеялом — интересно, из чего их делают хатты? Горит костёр, мальчишки сидят возле него, молча сидят…

А Сашка — Сашка поёт…

— Облака над речкою клубят.

Помню, в день гороховый

Из-под кобылицы взял тебя

Жеребенком крохотным.

Норовил за палец укусить,

Все козлил да взбрыкивал.

Понял я тогда: друзьями быть

Нам с тобою выпало.