"Великая армия, разбив русских, идет в Вильну!"

У крыльца фельдмаршальской избы перед застывшим на часах рослым семеновцем, охранявшим вход, стояла пестро одетая толпа партизан.

Из-за рыжих кожухов и черных русских кафтанов "в сборку" кое-где выглядывали синие французские шинели. В гуще крестьянских заячьих треухов и старых обтерханных малахаев там и сям торчали кивера вольтижеров, уланские каски, объемистые шапки итальянских гренадер.

У некоторых мужиков висела через плечо на веревочной портупее блестящая конногвардейская сабля или длинный кирасирский палаш, смешно бивший по партизанским онучам и лаптям.

Одни засунули за широкий суконный пояс, которым стягивался полушубок, обыкновенный топор, а другие — инкрустированный дорогой пистолет.

Многие держали в руках дорожные посохи — увесистые дубинки.

Тут же, у забора, табунились кони под французскими седлами и вальтрапами с вензелем "N" или просто с перекинутым через лохматую лошадиную спину мешком и веревочными стременами.

Это были партизанские гонцы, прибывшие с донесением к Кутузову.

Партизаны точно исполняли приказ князя Кутузова: регулярно сообщать в главную квартиру о своих действиях.

Толпа негромко, но оживленно гуторила:

— Светлейший еще занят, вишь, у него офицер. Рассказывает. Докладывает.

— Это ротмистр из отряда генерала "Винцо в огороде", наши суседи.

— А ты откуда?

— Из села Малая Матерщина.

— Где такое?

— Под Клином. У нас по деревням народ хорошо француза щиплет…

— Им нигде спуску нет, — вмешался молодой партизан. — Вот мы вчера славный обоз отбили. Полковник Вадбольский напал на дороге у ручья, а мы и Никольские ему помогали. Полковник потом благодарил нас: мол, спасибо, братцы, за подмогу, мы без вас, мол, дольше провозились бы! Отдал нам все телеги ихние и лошадей. Телеги ничего — на железном ходу и упряжь подходящая, а лошаденки тощие-претощие!

— А в нашей стороне справно работает капитан Всеславин, Александр Никитич, душа человек! Лихо воюет!

— Нет, лучше, чем Фиглер, не найти! Фамилия у него вроде не наша, а сам — настоящий русак. Ну и дает же он им жару! Кто в его руках побывал, тот больше на русскую землю не полезет! Казаки у него…

— Казаков они до смерти боятся. У нас в селе Верхнем вошло несколько этих "поварцев" в избу к бедной-пребедной старухе тете Паше. Требуют: давай млека! "Нет у меня млека", — отвечает. "А муму у тебя есть?" — пристали. "Нет муму. Есть одна коза". — "Казак! Казак!" — как встрепенутся, как закричат, и давай бог ноги. Старушка, вишь, говорит — "коза", а им почудилось — "казак", — смеялся партизан.

— А у вас, бабы, кто за командера? — спросил басом у двух молодок высокий кряжистый старик в синем французском мундире, который на нем трещал по всем швам. Одна из них держала в руках карабин, а другая простые вилы.

— Кузнец Прокоп, дяденька.

— А я думал, ты командер: вон у тебя какая фузея! — шутил старик.

— Не-ет. Разве бабы бывают командерами? — застеснялась молодка.

— А как же, бывают. Вон в Сычевке старостиха Василиса, — сказал средних лет курчавый партизан.

— Ну, конец свету пришел, — гудел басом старик. — Бабы воевать зачали! Приведись мне, я бы к ней под начало ни за что не пошел бы!

— А она тебя — вилами!

— Баба-то? Руки коротки!

— У ней руки хорошие, молодые, у Василисы-то. Баба в самом соку! — смеялся курчавый.

В другой кучке партизаны оценивали трофейные головные уборы. Молодой мужик вертел в руках кивер.

— В етой шапке хорошо: она легкая и не боится дожжа. Вишь, вся кожаная, — хвалил он, поворачивая французский кивер во все стороны.

— А на ней же должон быть красный аль желтый султан. Стоит вот эдак торчком, ровно помело, — показал другой. — Ты куда же, паря, султан подевал?

— Верно, был и салтан. Зеленый. Длинный, ровно собачий хвост. Я его топором обкорнал. По закустью ходить с ним несподручно: мешает.

— Лучше моей шапки нет! — хлопнул по высокой медвежьей гренадерской шапке веселый партизан. — И мягкая и теплая! По нашей зимушке!

— Ты в ней, брат, как духовное лицо!

— И скажи: они все с теплой стороны, а как хоронят голову!