Шрифт:
За ним следовал первый секретарь посольства с грамотой царицы в руках.
У стены сераля все иноземные послы должны были ожидать, пока в высокие резные ворота не проедет великий визирь, но русскому послу не пришлось ждать ни минуты: Юсуф-ага на белом коне нарочно подъехал в одно время с Кутузовым к первым воротам.
У вторых ворот Кутузов слез. Здесь его ждал драгоман Порты — грек Мурузи.
Посла торжественно повели в диван [19] .
Перед Кутузовым шел, косолапо ступая носками внутрь, как принято ходить у турок, седой чауш-баши [20] и стучал о мостовую серебряной тростью.
19
Д и в а н — правительственный совет турецкого султана.
20
Ч а у ш-б а ш и — главный церемониймейстер.
В диван Кутузов снова вошел одновременно с великим визирем — из двух разных дверей.
Они обменялись приветствиями и сели друг против друга.
Великий визирь отправил к султану рейс-эфенди [21] с письменным запросом: примет ли султан русского посла?
Михаил Илларионович сидел и невольно вспоминал, что рассказывал ему Пизани об этой смешной церемонии.
По обычаю, у рейс-эфенди с султаном в это время происходит такой разговор. Рейс-эфенди является к султану с письмом визиря и говорит: "Тень пророка на земле, гяур молит тебя о милости: он голоден, как собака". — "Накормить его!" — "Средоточие разума, гяур страдает от жажды, как ишак". — "Напоить его!" — "Прибежище справедливости, гяур замерзает от стужи, как муха" — "Одеть его!"
21
Р е й с-э ф е н д и — министр иностранных дел.
Что бы они там ни говорили, а рейс-эфенди вернулся с султанским фирманом, разрешающим принять русского посла.
И тотчас же поставили столы.
Кутузов обедал только с великим визирем. Остальные — за другими столами.
Во время обеда царскую грамоту держали в руках попеременно дворяне посольства.
После парадного обеда двинулись в сераль.
На полдороге посол должен был облачиться в шубу. Для этого ставилась простая скамья, которую турки насмешливо прозвали "скамья поварят". Но, подойдя к скамье, Михаил Илларионович увидал, что рядом с ней стоит табурет, покрытый богатой золотой парчой.
Хитрый Мурузи со сладенькой улыбочкой сказал его высокопревосходительству, что этот табурет поставлен по приказу самого султана из особого уважения к Кутузову.
На русского посла надели соболью, крытую золотой парчой шубу, на советника, маршала, секретаря посольства и полковника Барония — горностаевые. Остальным чинам посольства дали парчовые кафтаны.
Турки надевали на послов и свиту шубы с длинными рукавами и, вводя к султану, держали послов под руки, чтобы гяуры не смогли напасть на султана.
Сопровождавшие русских кипиджи-баши не поддерживали никого под руки, а только шли, чуть дотрагиваясь до их рукавов.
В дверях аудиенц-залы бостанджи [22] держали в руках великолепные дары царицы султану. Сияло золото и бриллианты.
Кутузов вошел вслед за драгоманом Порты в большую залу. Она была вся увешана дорогими малиновыми, шитыми золотом коврами. В центре ее у стены стоял великолепный, весь усыпанный драгоценными камнями трон. На нем сидел плотный человек с длинной черной бородой и живыми карими глазами. Он выделялся среди своих разряженных сановников не только простотой одежды, но и умным лицом.
22
Б о с т а н д ж и — солдаты дворцовой охраны.
Кутузов поклонился Селиму III и, встав на свое место, начал говорить.
Султан внимательно слушал его, кивая головой.
Когда русский посол окончил, Селим III что-то громко сказал великому визирю.
Драгоман перевел его краткое ответное слово.
Кутузов выслушал, поклонился и вышел из залы.
Так делал князь Репнин, так повторили и в этот раз.
Аудиенция была окончена.
Кутузов остался доволен приемом: Селим III принял его с таким почетом, с каким не принимал ни одного иноземного посла.
Султан не позволил русскому послу ждать перед сералем великого визиря, он не посадил Кутузова на унизительную "скамью поварят".
Вот-то надуются сэр Энсли и его приспешники!
В этот же вечер Михаил Илларионович написал письмо домой, в котором так изобразил свой визит к султану:
"На аудиенции велел делать мне учтивости, каких ни один посол не видел.
Дворец его, двор его, наряд придворных, строение и убранство покоев мудрено, странно, церемонии иногда смешны, но все велико, огромно, пышно и почетно. Это трагедия Шакесперова, поэма Мильтона или Одиссея Гомерова.
А вот какое впечатление сделало мне, как я вступил в аудиенц-залу: комната немножко темная, трон, при первом взгляде, оценишь в миллиона в три; на троне сидит прекрасный человек, лучше всего его двора, одет в сукне, просто, но на чалме огромный солитер с пером и на шубе петлицы бриллиантовые. Обратился несколько ко мне, сделал поклон глазами и показал, кажется, все, что он мне приказывал комплиментов прежде; или я худой физиономист, или он добрый и умный человек. Во время речи моей слушал он со вниманием, часто наклонял голову и, где в конце речи адресуется ему комплимент от меня собственно, наклонился с таким видом, что, кажется, сказал: "Мне очень это приятно, я тебя очень полюбил; мне очень жаль, что не могу с тобой говорить". Вот в каком виде мне представился султан".