Михаил Илларионович внутренне потешался над этим: "Не знают, как будет со мной новый император".

А на лестнице стояли группами, переговаривались, громко обсуждали последние события:

— Довольно нам повторять зады Ивана Грозного!

— Я каждый день ждал ссылки!

— Избили императора так, что теперь художники красят, чтобы можно было показать народу!

— И врачи там, с англичанином Гривом.

— Манифест-то, манифест какой! "Управлять богом нам врученный народ по законам и по сердцу августейшей бабки нашей".

— Золотые слова!

— Кто же это так красиво написал? Карамзин?

— Нет. Дмитрий Прокофьевич Трощинский, екатерининский секретарь.

— Это не Трощинский, а сам Александр Павлович сказал. Я был в Михайловском замке, когда император вышел к войскам. Он так и сказал: "При мне будет все, как при бабушке".

— Генерал-прокурора Обольянинова арестовали.

— Довольно ему арестовывать других.

— У, подлец, изверг!

Обгоняя Кутузова, шла гвардейская молодежь. Эти говорили о другом:

— Командира измайловцев, генерала Малютина, споили, чтоб не помешал…

— А генерала Кологривова Пален нарочно арестовал — гусары были ненадежны.

— Митька Ступин приехал уже в круглой шляпе.

— Да что ты?

— Ей-богу!

— Будем по-прежнему носить фраки и круглые шляпы!

Михаилу Илларионовичу было смешно: кому что. Для гвардейских вертопрахов отмена запрещения носить круглые французские шляпы была важнее отмены арестов и ссылок.

Кутузов вошел в залу.

Первое, что бросилось ему в глаза, была живописная группа у камина. Важно развалясь в кресле, сидел несуразно длинный, с лошадиным лицом Николай Зубов. Перед ним стоял, гордо поглядывая по сторонам бараньими глазами, маленький, перетянутый в талии грузин князь Яшвиль.

Их почтительно окружала, на них смотрела как на героев, с завистью и восхищением, толпа молодых офицеров.

Зубов громко, видимо кончая беседу, сказал:

— Да, жаркое было дело!

Михаил Илларионович наслушался разных рассказов о вчерашней ночи. Даже те, кто ничего не знал о готовящемся заговоре, теперь старались уверить, что они были в курсе всех приготовлений и помогали заговорщикам. А те из заговорщиков, которые были с войсками ночью у Михайловского замка, но не попали в царские покои, рассказывали о своих подвигах, выставляя себя чуть не главными участниками убийства тирана. Если послушать таких, то можно было подумать, что, не будь их, Павел остался бы жив.

И все, конечно, рассказывали, как кричали вороны и галки в Михайловском саду, когда заговорщики шли к замку.

В десять часов пошли в дворцовую церковь присягать императору Александру I.

После присяги никто не уходил из Зимнего дворца — ждали, что выйдет император.

Через некоторое время Александр вышел к собравшимся. Он прошел гостиную, угловую комнату и мраморную залу, принимая поздравления.

Император был невесел. Сегодня он как-то еще больше вытягивал вперед шею, чем обычно.

Когда Александр проходил мимо группы сановников, где стоял Михаил Илларионович, он только мельком скользнул глазами по их лицам и прошел дальше. Он словно совестился прямо глянуть в глаза, зная, что всем известно его участие в убийстве отца.

"Остатки совести у Александра еще сохранились, но с годами он избавится и от этого непосильного груза", — подумал Михаил Илларионович, склонив голову перед новым, двадцатитрехлетним императором.

В радужных надеждах и неумеренном восторге пролетел в Петербурге первый день нового царствования.

Придворная знать, дворянство и гвардия — ликовали.

Не было особняка, в котором не веселились бы до поздней ночи.

Пили и пели:

Даже кое-кто из ремесленников и чиновничьей мелкоты тоже загулял; но мелкота гуляла не потому, что ждала каких-либо улучшений в своей серенькой жизни, а просто из привычки пить по любому поводу.

Простой народ не веселился: он не предвидел для себя никаких благоприятных перемен.

Петербург стал неузнаваем.