– Александр Гаврилович, надо ли про такое знать мальчику… – осторожно сказал добродушный штурман.

Лейтенант поднял плечи к бакенбардам.

– Мальчики быстро делаются взрослыми. И от кровавых сторон жизни их не заслонишь… К тому же и в Корпусе, куда мальчик стремится, будут обучать не игре на скрипке, а военному делу…

– Но не палаческому же! – запальчиво воскликнул Митя.

– Жизнь далеко не всегда ставит различия, – сумрачно разъяснил Стужин. – Те двенадцать стрелков, которые в Венсенском рву стреляли в герцога Энгуэнского, они были солдаты или палачи?

– Они выполняли приказ… – неуверенно сказал Митя.

– Ну да, ну да… – очень серьезно кивнул штурман. – Так обычно и говорят…

– И к тому же они не пользовались гильотиной! – не сдался Митя.

– Существенное уточнение, – заметил лейтенант Новосельский.

– Однако в других случаях эта машина при Бонапарте не стояла без применения, – слегка брезгливо проговорил доктор. – Особенно в тех местах, куда мы направляемся сейчас.

– Что вы имеете в виду? – удивился капитан Гарцунов.

– Антильские острова.

Митя сказал слегка недовольно:

– Разве Наполеон бывал в Америке?

Доктор хмыкнул:

– Сам не бывал, но гильотина царствовала отменно. Особенно в начале его правления. Это время было страшным для жителей Антил… Мне пришлось кое-что читать про те дела, хотя, признаюсь, интерес к этой теме вначале возник случайно. Благодаря одной карте…

Все притихли снова, ожидая, видимо, услышать какую-то историю. И доктор кивнул:

– Если угодно, я расскажу…

Ужин закончился, вестовые убирали посуду. Все пересели на диванчики у кормовой и бортовой стен кают-компании. Гриша устроился рядом с доктором („Позвольте встать из-за стола… Петр Афанасьевич, можно, я с вами?“ – „Конечно, голубчик…“).

Привычно качало. Поскрипывало, потрескивало, шелестело. Слышно было, как у бортов с размаха плещет в обшивку волна. Эти звуки были частью корабельной тишины и вечернего покоя. Снаружи доносилась песня – на баке отдыхали матросы. Высокий протяжный голос выводил:

Как над лугом да над скошенным

Желтый месяц, будто лодочка.

Что же ты, моя хорошая,

Не выходишь за околицу?…

– Однако же, прямо итальянский тенор у этого… как его… – небрежно заметил Митя.

– Семеном зовут этого матроса, – сказал старший офицер. – Право же, господин гардемарин, можно было за такой срок уже запомнить имена нижних чинов.

Митя не обиделся на выговор.

– Да знаю я, что это Семен. Только до сих пор не уразумел: „Вялый“ – это его фамилия или просто кличка?

– Фамилия его Корытов, – сказал Стужин. – А „Вялый“ он по причине своей медлительности, за которую боцман Дмитрич не раз чистил ему зубы. Это не помогало. У Вялого небывалый страх перед высотой. Пришлось его убрать из марсовых и поставить на кливер-шкот. А то, не приведи Господь, улетит с рея к акулам – забот не оберешься рапорты писать…

– Тем не менее у каждого свои таланты, – заметил доктор. – Поет этот Вяленый… или Вялый… совсем не вяло.

– Одна беда: у нас здесь не опера, – хмуро подвел итог старший офицер „Артемиды“. И, смутившись собственной мрачностью тона, сменил разговор: – Вы хотели рассказать о карте, Петр Афанасьевич.

– А… да. Разумеется…

Масляная лампа со стеклянным шаром ходила под потолком туда-сюда. Ее отражения желтыми бабочками летали по кормовым окнам кают-компании – по мелким стеклам в частых переплетах. За стеклами чернело небо, кое-где запятнанное большими звездами. По гладкому столу, с которого сняли скатерть, ездила от края до края коробка с сигарами, которую для общего угощения выложил командир. Но никто пока не закуривал: видно, и без того было уютно. И все ждали рассказа.

Доктор за плечо придвинул к себе Гришу (осторожно так, чтобы не задеть забинтованный локоть).

– Я, господа, рассказывал уже кое-кому… Ивану Даниловичу и вот, Грише… что два года назад посетил Париж. Бытовало мнение, что каждому образованному человеку следует посетить этот город…

– Нынче это было бы затруднительно, – заметил Митя. – Разве что в роли военнопленного…

– Вы правы, Митенька… но я успел. Впрочем, причиною было не упомянутое выше мнение, а определенная цель. Мне хотелось поближе познакомиться с новым искусством, которое до недавней поры именовалось дагерротипией. Сейчас его все чаще называют словом „фотография“. То есть „светопись“. Оно дает возможность делать на металлических и стеклянных пластинах и даже на бумаге точные портреты, картины природы, виды городов… Я вам позже продемонстрирую аппарат для изготовления таких картин. Это нечто вроде камеры-обскуры, только более сложное устройство… Впрочем, я отвлекся. Речь пойдет об иных картинах…