– Так чего же не понял Невзоров? – с мягкой настойчивостью подтолкнул разговор капитан.

– Он подумал, что я боюсь за себя… Ну да, я за себя, только… не того, что станут бить… Уж как-нибудь стерпел бы, наплевать… Я испугался иного…

– Чего же?

– Того, что… – Гриша проглотил комок и будто шагнул за борт. – Что меня там сделают таким же, как вы…

– Я?! – как-то по-мальчишечьи удивился Гарцунов.

– Не вы один, а вообще… господа офицеры…

Он снова был готов к командирскому гневу, и снова гнева не было. Просто Гарцунов опять перешел на казенный тон:

– Чем же, Булатов, не угодили вам офицеры брига «Артемида»?

– Я не про бриг, а про всех… Не хочу, чтобы меня тоже научили… отдавать такие приказы, как сегодня…

– О-о-о… – протянул Николай Константинович. – Это уже глубокие суждения. Целая философия…

Гриша слышал о том, что такое философия. Доктор как-то объяснял в одной из бесед про ученых. Но сейчас Гриша приподнял плечи и сказал:

– Не знаю…

– При такой философии стать офицером во флоте или в армии, конечно же, невозможно. Командиром может быть лишь тот, кто умеет при необходимости подавить в себе жалость к подчиненным. И не только в случае, как сегодня, это как раз пустяк. Иногда приходится посылать на смерть сотни, а то и тысячи людей. А как иначе?… Иначе – поражение и бесчестие… Ты, по-моему, слышал в кают-компании разговор о командире фрегата «Рафаил»?

Гриша помолчал и кивнул – вспомнил.

– Стройников был блестящий офицер, – сказал Гарцунов. – С немалыми заслугами и отличиями. Но в тот несчастный для себя день, когда фрегат окружила турецкая эскадра и не было пути к спасению, он не проявил должной твердости. Матросы заколебались, и Стройников не посмел отдать приказ, чтобы, сцепившись с вражеским кораблем, взорвать фрегат… За что и лишен был судом и государем наград, званий и дворянства…

Грише стало жаль Стройникова. Почти как Вялого…

– А зачем надо было взрывать-то? Ну сожгли бы себя и сколько-то там турок… Велика ли победа?

– Надо это было ради понятия чести… – твердыми, как деревянные кубики, словами объяснил Гарцунов.

– Ну… да. Но это была бы его честь, Стройникова. А матросы-то, вы говорите, не хотели. А честь… она разве бывает по приказу? Она ведь… когда человек решает сам…

– Матросы давали присягу государю, – сухо напомнил командир брига.

Да, здесь возразить было нечего. Гриша знал, что такое присяга. Дал ее – значит, умирай, но держись. Про это в стольких книжках написано… И нашлось лишь одно возражение.

– Но… – ощетинившись, выговорил Гриша, – я-то пока не давал присяги. И больше не хочу быть ни юнгой, ни кадетом.

– Вот как! И это – твердо?

– Да.

– Однако же… в твоем решении я не вижу смелости. Наоборот…

Гриша опять приподнял плечи: думайте как хотите.

– А впрочем… – раздумчиво сказал Гарцунов, – смелость, возможно, в этом есть. Как посмотреть… Никто тебя, мальчик, не станет неволить… Однако же будет еще время подумать и рассмотреть все неторопливо. Может быть, ты и передумаешь… А пока вот, возьми… – Гарцунов взял Гришу за кисть руки, разжал его пальцы и вложил в них теплую монету. Гриша понял сразу, что это злосчастный рубль…

Ну, почему, почему не отдал он его девочке Анне на острове Флореш? Пожалел – и оттого все несчастья!.. Да нет же, не пожалел! Побоялся, что отберут у нее монету взрослые, разменяют на мелкие сентаво и сантимы, пустят на хозяйство. У них ведь там, в Понта Дельгада, любые деньги в ходу. Матросы, вернувшись из кабака, рассказывали, будто лавочник принимал не только португальские крузейро, что выдал команде корабельный ревизор, но и русские гривенники, и завалявшиеся в карманах английские пенсы…

«Не изворачивайся, – сказал себе Гриша. – Пожадничал, отделался стеклышком, за это напасти на твою голову…» – «Да не жадничал я! Стеклышко мне было дороже! Если бы я отдал рубль за раковину, получилось бы, что купил ее! А я хотел, чтобы подарок за подарок!»

Так он с минуту спорил с собой, а тяжелый рубль в ладони тяжелел и будто делался горячим…

– Спрячь и больше не теряй, – с неловкостью проговорил Гарцунов.

– Больше уж никогда не потеряю, – устало пообещал Гриша. Размахнулся и кинул монету в темную воду. На миг искоркой отразился в рубле желтый фонарь. Вот и все…

– Ну что ж… – без удивленья отозвался Гарцунов. Будто ожидал чего-то такого. – Ладно, ступай в каюту, поздно уже…

Гриша не спорил, пошел к двери кормовой надстройки. Капитан – за ним.

– Николай Константинович! – окликнули его. Это был штурман. Гарцунов остановился. Гриша тоже. Не от желания подслушать разговор, а просто от неожиданности.

– Николай Константинович… – в голосе Ивана Даниловича была немалая тревога. – Барометр упал с небывалой скоростью. Даже ртути не видно в трубке. Велите спускать брам-стеньги и стеньги.