Только не к войне.

Мне часто снится бой в ущелье, черная громадина танка, рассыпающиеся пылью камни и ледяное дыхание Северного ветра. Я помню собственный страх и воцарившуюся спустя несколько мгновений тишину. Мертвые танки, мертвые пехотинцы, мертвое оружие и мертвые стены ущелья подпирают мертвое же небо. И собственное отражение в мертвых глазах того, кто даже во сне был неизъяснимо дорог. Каждый раз, просыпаясь, я соскальзывала в воспоминания, пытаясь понять, что же сделала не так. Почему Рубеус разговаривал со мной, словно я была виновата. Был приказ. Были танки. Был шанс остановить и… лед, тоскливый плач Северного ветра, жмущегося к промерзшим скалам и чувство вины, от которого я до сих пор не могла избавиться. А еще вопрос: кому нужна эта война?

Ущелье запечатали, не границей - просто несколько направленных взрывов, грохочущая лавина оседающих гор, и в результате насыпь-стена отделяющая нас от кандагарцев. Правда, имперцы с прежним упорством продолжают обстреливать завод, но толстая шкура технозверя, глубоко зарывшегося под землю, гасит взрывы, лишь иногда мелкой дрожью стен и белым мелом отслоившейся штукатурки доносится эхо.

К бомбардировке я привыкла. И к постоянному гулу, что проникает внутрь комнаты, несмотря на изоляцию, и к хлорированной воде, и к болтно-зеленым стенам, функционально-узким коридорам, в которые выходили такие же функционально-крошечные комнаты-камеры, и к очищенному воздуху, напрочь лишенному живых запахов…

Здесь неплохо. Неба иногда не хватает, пространства, но… но технозверь верит мне, а значит, я не могу уйти, бросив его. Или мне просто хочется быть нужной хоть кому-нибудь.

Пять утра, нудный писк будильника, попасть по кнопке, отключающей сигнал, получается не сразу, и в душе моментально вспыхивает раздражение. Слабый рокот за стеной, вода из крана оставляет на дне умывальника рыжий осадок, фильтры пора менять… я же вроде бы говорила интенданту, значит, еще раз напомнить. И с поваром пусть что-то решит, а то третий день кряду пересаливают. В голове привычно выстраивался список неотложных рабочих вопросов, вытесняя прочие проблемы. Впереди еще один день… чертов день на чертовом заводе. Погладив горячую стену, я привычно сказала:

– Привет.

Технозверь также привычно не ответил.

Рубеус

Со времени прошлого визита Орлиное гнездо неуловимо изменилось, пусть даже эти изменения и не заметны на первый взгляд. Башни по-прежнему гордо тянуться к небу, а горные вершины дремлют, безразличные ко всему, что творится вокруг, но сам замок… ощущение заброшенности, неустроенности. Тонкая пленка пыли на зеркале, чуть покосившаяся картина, черный волос трещины на стекле.

– Да что с ним творится?
– Карл прикоснулся к стеклу и поспешно, точно опасаясь, что его заподозрят в излишней сентиментальности, одернул руку.
– Какого черта он с замком сделал?

Рубеусу и самому хотелось бы узнать ответ. Да нет, не хотелось, ему было плевать и на Диктатора, и на замок, и на войну эту, он работал, но скорее по инерции. Хельмсдорф, граница, долг Хранителя - все это тяготило неимоверно.

– Мог бы приличия ради и выйти.
– Карл остановился в центре зала.
– Ненавижу игру в прятки.

– А мне казалось, что тебе нравятся игры, - откуда появился Диктатор, Рубеус не заметил, да признаться и не слишком-то всматривался. Он вообще не понимал, зачем его вызвали, хотя не только его: Карл тоже удивлен, хоть и пытается скрывать.

– Проходите, располагайтесь… присаживайтесь куда-нибудь.
– Марек упал в тяжелое кресло с высокой спинкой и массивными подлокотниками в виде звериных голов.
– Извините за беспорядок, прибираться некому… и некогда.

Карл занял другое кресло, почти точную копию первого, разве что немного ниже, Рубеусу остается диван, стоящий чуть в отдалении. Может, и к лучшему, не хотелось бы случайно оказаться между двумя врагами. Наблюдателем быть проще.

Черная рубашка Марека изрядно измята, рукава закатаны, точно для того, чтобы продемонстрировать глубокие шрамы на предплечье. Только-только заживать начали, затянулись слюдяной корочкой засохшей крови, и Марек поглаживает раненую руку, точно желая унять боль.

– Зачем звал?
– Карл провел пальцем по подлокотнику кресла и недовольно поморщился.
– Хотелось бы вернуться до рассвета.

– Вернетесь, - пообещал Марек.
– А дело в общем довольно простое… перемирие заключать будем.

– Перемирие?
– Карл даже привстал от удивления.
– Какое к чертовой матери перемирие? Ты в своем уме?

– В своем, а ты, вице-диктатор, забываешься.
– Ледяной тон, ледяная улыбка, вот теперь Марек стал похож на самого себя.

– Может, я и забываюсь, но заключив перемирие, мы проиграем, пусть не сейчас, но лет через сто-двести обязательно. Да они сочтут твое предложение признаком слабости, для вида, конечно, согласятся, выждут момент и ударят…

– Во-первых, предложение исходит от полномочного представителя Первого Улья, то есть от Верховной матери. Во-вторых, мне кажется, ты не совсем четко представляешь ситуацию. Ты ввязался в эту войну относительно недавно, а она длится полтора века. Полтора, Кар! Это сто пятьдесят лет и даже больше. Люди устали, даже я устал! Все, черт побери, устали!

– Предлагаешь отдохнуть?

Марек раздраженно стукнул кулаком по подлокотнику.

– Предлагаю прекратить этот бред. Девяносто два процента промышленности империи работают на военную отрасль, у них не хватает ресурсов, не хватает энергии, людей, денег, черт побери. Пока искусственно сдерживают инфляцию, но год-два и экономика рухнет.