Снизу донесся голос миссис Пейсон:

– Лотти, надень синее шелковое платье. К обеду будет Бен Гарц. Он только что звонил.

– О Боже! – вздохнула Лотти, повесила юбку в шкаф и достала шелковое платье.

– Ты хочешь сказать, – спросила Чарли, – что бабушка пригласила для тебя гостя без твоего позволения? (Вы бы послушали рассуждения Чарли о личной свободе!)

– Ну что ты! Ведь это Бен Гарц. Он всегда беседует с мамой о делах и о недвижимости.

– Но приходит он ради тебя.

Чарли легко подтянулась на руках и присела на спинку старой ореховой кровати, собственноручно отполированной Лотти и покрытой светло-коричневым лаком. Тоненькая, гибкая девочка в прямом темно-синем платье. Чарли оставляла ощущение чего-то розового, белого и золотистого, так что сначала вы попросту не замечали ни красивого лба, ни энергичного, несмотря на мягкость линий, подбородка, ни больших, глубоко сидящих глаз. Длинные ноги Чарли свешивались с высокой спинки кровати. Коричневые шелковые чулки были аккуратно и умело свернуты в тугие валики пониже колен, смело обнаженных, как колени шотландца. Она критически разглядывала свою тетку.

– Для чего, скажи на милость, ты носишь корсет, Лотти?

– Очевидно, для того чтобы моя старая плоть имела хоть какой-нибудь вид. Я ведь не такая молоденькая газель, как ты.

– Малость потолстела за зиму?

– Боюсь, что да! – Лотти надевала шелковую юбку и танцевала, чтобы легче натянуть ее. – Я слишком мало хожу, вот в чем горе. Проклятый электромобиль!

Чарли строго посмотрела на нее.

– Что ж, раз ты упорно хочешь быть семейной жертвой, то ничего не поделаешь. Сделала из себя какую-то омнибусную линию: отсюда до рынка, от рынка до парка, от парка до нашего дома. Городу следовало бы взимать с тебя налог за езду.

– Но, Чарли…

– У, ты возмутительный человек, Лотти Пейсон! Да, да, возмутительный! Ты никогда не делаешь того, что тебе действительно хочется. Ты так благородно приносишь себя в жертву, что просто тошнит! Это отвратительно!

– Ну да, конечно, – серьезно произнесла Лотти. – А если вам, молокососам, не позволяют делать все, что взбредет вам в голову, вы сейчас же начинаете вопить о гнете, деспотизме и так далее?

– Знаешь, я предпочитаю сама попробовать всякие штуки и убедиться, что они для меня не годятся, чем совсем их не попробовать. Взгляни на тетю Шарлотту!

Лотти торопливо пудрила нос перед туалетом. Она посмотрела в зеркало на Чарли.

– Тетя Шарлотта лучше… лучше знает жизнь, чем мама.

– Да, но я убеждена, что это знание дорого ей досталось. Я еще спрошу у нее когда-нибудь, почему она не вышла замуж. У прабабушки Трифт тут рыльце в пуху – достаточно посмотреть на ее портрет в кринолине со стальными обручами. Брр!

– Чарли, ты ее не спросишь!

– Спрошу, вот увидишь. Она, наверное, жаждет рассказать о своих романах. Я займусь развитием тети Шарлотты. Экспериментальная работа.

– Ладно, займись, – бросила Лотти, смахивая пудру с платья. – Только сначала дай ей прочитать своих Эллиса и Фрейда. Иначе она, бедняжка, не поймет, к чему ты клонишь.

– Ах ты, язва! – воскликнула Чарли, спрыгнула со своего возвышения и, обняв Лотти сильными молодыми руками, тесно прижалась к ней. Совершенно необычный поступок для Чарли – молодой особы, принадлежащей к современной школе, которая презирает чувствительность и всякие эмоции, для которой бунт – нормальное состояние, которая не знает страха и угрызений совести, лжи и притворства. Глядя на нее, Лотти часто чувствовала себя беспомощным ребенком.

– В тебе слишком мало жизни. Надо встряхнуться. Поступи в балетную студию. Ты будешь отлично танцевать, у тебя такие стройные и сильные ноги. Чудесное занятие!

Чарли вдруг сорвалась с места и на секунду застыла в позе, известной в танцах под названием «первой позиции».

– Па-де-ша с пируэтом? – Она сделала два скользящих па, потом поворот и взлетела высоко и изящно, повторила фигуру еще раз и остановилась у стены, как влитая, дыша ровно и спокойно, словно не двигалась с места.

– Ну-ка, попробуй!

Лотти смотрела на нее с завистью. Чарли с девяти лет брала уроки пластики и танцев. Теперь ее техника отличалась профессиональной завершенностью и красотой. Она с одинаковым блеском и легкостью могла танцевать и чардаш в алых сапожках, и танец Психеи в волнах розового газа и босиком, и вальс бабочек в трико телесного цвета и балетной юбочке. Она вечно угрожала поступить на сцену и всерьез подумывала об этом. Для Чарли было так же невозможно пропустить гастроли новейшего русского балета или Анны Павловой, как для студента-медика – важную клиническую демонстрацию.