Это вырвалось у него невольно. Незабудка разозлила его бесцеремонной отповедью, которой она наградила Чанторию в ответ на попытку ее утешить. Вдобавок, его бесила идиотская вера в сверхъестественные способности Медовушки. Для Траффорда было очевидно, что Медовушка, их самозваный экстрасенс, – глупая толстуха, сплетница и завистница да к тому же врунья. Одна мысль о том, что это слабоумное существо может разговаривать с младенцами, которые умерли, даже не успев обрести дар членораздельной речи, выводила его из себя своей нелепостью.

Конечно, Траффорд понимал, чем вызвана его реплика, и тем не менее он предпочел бы сдержаться. Лицо Чантории из ярко-алого стало мертвенно-бледным. Она смертельно испугалась. Траффорд оскорбил безутешную мать, позволив себе ехидное замечание об ее погибшем ребенке! Нельзя было и представить себе более наглого выпада в адрес всего общества.

Куколка, которая, похоже, умела следить за полусотней разговоров одновременно, среагировала на это в мгновение ока.

– Что ты сказал? – прогремела она.

– Я… – Траффорд запнулся.

– По-твоему, Медовушка не беседует с маленьким Сникерсом? – негодующе спросила Куколка.

– Он не то имел в виду! – проблеяла Чантория.

– Медовушка… чувствует мысли моего сыночка, – вмешалась Незабудка.

Она была в растерянности. Неужели человек, находящийся в здравом уме и трезвой памяти, осмелился проявить неуважение к эмотирующей матери, которая недавно похоронила свое дитя? Это казалось просто невероятным, и она сомневалась, что правильно расслышала слова Траффорда.

– Конечно, чувствует! – яростно воскликнула Куколка. – Медовушка – прекрасный медиум! Тут и спорить нечего. Благодаря Медовушке мы все…

– Да-да, ты права, – поспешно перебил ее Траффорд, понимая, что надо исправлять свою ошибку, прежде чем к разговору подключатся остальные сорок с лишним соседей, делящих с Незабудкой ее боль. Иначе последствия его промаха могли стать роковыми. – Именно это я и хотел сказать!

– Чего? Что ты хотел сказать? – подозрительно спросила Куколка.

– Как… как это чудесно, что благодаря Медовушке Незабудка знает о чувствах своего ребенка.

– Тогда зачем ты спросил, научился ли Сникерс говорить? – поинтересовалась Куколка с явным сомнением в голосе.

– Я подумал, что раз Сникерс не умел говорить, когда был живым, то теперь его душа чувствует еще сильнее. Она почти говорит… даже лучше! Невинное дитя может сказать своими чувствами гораздо больше, чем мы способны передать словами, и спасибо Любви за то, что у нас есть Медовушка, которая… которая умеет это улавливать. Как будто Сникерс и правда научился говорить.

Траффорд улыбнулся в объектив. Его лицо было воплощением благочестивой искренности, и Куколка немедленно попалась на удочку.

– Ах, вот оно что, – протянула она. Весь ее гнев испарился, сменившись приторным восхищением. – Разве это не прекрасная мысль, Незабудка?

Незабудка на экране широко улыбнулась: теперь она поняла, что никто ее не обижал, и ей было очень приятно, что все так ее любят.

– Да, Траффорд, спасибо, – сказала она. – Как это мило! Спасибо, что ты со мной.

– Можешь на меня рассчитывать, – весело ответил Траффорд, с облегчением глядя на то, как щеки Чантории снова приобретают свой обычный цвет – Я всегда рядом!

– Не знаю, что со мной будет, если я потеряю Мармеладку Кейтлин, – сказала Чантория.

Их трапеза подошла к концу. Остаток ужина Чантория провела в оживленной виртуальной атмосфере домового чата, без умолку болтая и отчаянно эмотируя в робкой попытке продемонстрировать свой компанейский характер и подлизаться к Куколке после выходки Траффорда, едва не завершившейся для них катастрофой. С полчаса Траффорд слушал, как соседи соревнуются в пустопорожних излияниях и напыщенной религиозной риторике, но потом его терпение иссякло, и он нажал одну из кнопок на коммуникаторе.

Теперь их с Чанторией по-прежнему можно было видеть, можно было и обратиться к ним, но их собственный разговор стал неслышным для остальных. Храм считал такой уровень приватности социально и морально допустимым, даже весьма желательным в этот вечерний час. Когда день близился к концу, людям полагалось возобновлять более тесное общение с теми, на ком они были женаты в настоящий период, и условно уединяться друг с другом во имя Любви.

– Я бы скорей умерла сама, – продолжала Чантория.