В прихожей стукнуло, скрипнули половицы, и под закрытой дверью библиотеки вспыхнула желтая полоска. Я подобрался. Сейчас или никогда: либо старик завопит от ужаса и огреет меня по башке своей тростью с пуделиным набалдашником, либо спокойно предложит опрокинуть с ним стаканчик вермута и побеседовать за старые времена.

Распахнулась створка двери, из прихожей внесло прямоугольник света. В прямоугольнике показался уже знакомый мне высокий, чуть сутулящийся силуэт. Будто и не замечая меня, старик, постукивая по ковру тросточкой, прошел к камину и повернул выключатель. В каминной пасти вспыхнуло искусственное, но почти неотличимое от настоящего пламя. Вернувшись к столу, старик засветил лампу, уселся на стул. В электрическом сиянии хозяин дома казался очень бледным и по-костяному хрупким. Когда он наклонил голову, сквозь седину по-младенчески зарозовела кожа. Как там у Осипа Эмильевича сказано? «Холодок щекочет темя, и нельзя признаться вдруг, – и меня срезает время, как скосило твой каблук». Перчатку с правой руки Отто не снял – возможно, донимала экзема. Или последствия концлагеря? Вытащив из кармана очки, старик протер их тряпицей и нацепил на нос. И только тут, кажется, заметил расположившегося на диване меня. Он не вскрикнул и не вскочил. Благожелательно улыбнувшись, Отто сказал по-немецки:

– Ну, здравствуйте, Клаус. Ко мне как раз вчера заходил ваш давний приятель (тут мое сердце ёкнуло – это какой еще давний приятель?) и мы вас вспоминали. Хотите кофе? Я себе налью, и вы присоединяйтесь.

«Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь», мрачно и тихо пробормотал я.

– Вы что-то сказали?

– Я не пью кофе. Можно закурить?

– Курите, Клаус. Мне казалось, вы бросили?

– Трудно отказаться от старых привычек.

Старик кивнул, проворчал что-то себе под нос и вышел из комнаты. За стенкой тявкнул пес, Отто забормотал успокоительно. Через пару минут он вернулся с кофейником на подносе и чашками.

– Это на случай, если вы передумаете. Отличный я вчера купил кофе в русском магазине…

Сюрреализм ситуации медленно, но верно начал зашкаливать. Я нервно вытащил из кармана серебряный портсигар и вставил в мундштук папиросу. Хорошо, что ребята на киностудии снабдили меня аутентичной зажигалкой и прочими причиндалами, а то красиво бы я смотрелся с пластиковым «Биком» и пачкой «Кента». Хорошие ребята, работают споро, не задают лишних вопросов – надо будет запомнить адресок. Надеюсь только, что они не сочли меня извращенцем, старательно готовящимся к садомазохистской оргии с нацистскими мотивами.

Пока я нервничал и возился с никак не желающей работать древней зажигалкой, Отто продолжал говорить, как ни в чем не бывало:

– Поверите ли, Клаус, лишь сейчас я начал понимать, какими мы все были наивными дурачками. Мы казались себе молодыми богами, спешащими на битву с драконом, и упрямо не хотели замечать, что дракон наш – никакой не дракон, а червяк, пляшущий на крючке у совсем других сил. Нити судьбы сплелись так аккуратно, что преступлением было бы нарушить их точный узор. Да у нас бы и не получилось…

Я прочел кое-что о заговоре, но недостаточно, чтобы долго поддерживать беседу в этом ключе. Надо было срочно менять тему. Я не нашел ничего лучшего, чем брякнуть:

– Как вы жили все эти годы?

Отто снова посмотрел на меня со старческой благожелательностью.

– Хорошо жил. Хотелось бы, конечно, пожить и еще, однако я и так нахватал у судьбы лишнего. Я не боюсь смерти. Скажите, Клаус, как оно там?

– А ваш вчерашний гость вам не рассказывал?

– Эрвин? Нет, старый лис расспрашивал меня об Африке [11] . Он успел влюбиться в их сухие равнины и очень сожалел, что не мог сопровождать меня в моем путешествии по Нилу. Поверите ли, мне удалось обнаружить очень интересные статуи…

Разговор явно уклонялся не туда. Я пошел на второй виток.

– Вы говорили о нитях судьбы. Вам, Отто, никогда не приходило в голову, что их можно… разрубить?

Старик нахмурился и отставил чашку. Некоторое время он вглядывался в меня, в красноватых отблесках искусственного огня и желтом ореоле лампы. Наконец, пожевав тонкими морщинистыми губами, произнес:

– Знаете, мне кажется, что вы не Клаус.

«Приехали», – подумал я.

– А кто же, по-вашему?

Старик повозил по столу длинными пальцами, нащупал переключатель лампы и вдруг повернул его так, что светильник вспыхнул на полную мощность. Я вскинул руку к лицу: мой зрачок все еще не привык к резким перепадам света.

– Да, вы не Клаус, – сухо сказал старик. – Можете снять повязку.

Я хмыкнул и стащил черный наглазник. Отто некоторое время смотрел на меня, склонившись вперед и положив руки на колени. Наконец сочувственно покачал головой и спросил:

– Было очень больно?

Такого вопроса я не ожидал и слегка растерялся.

– Не слишком приятно, когда вытекает глаз.

Старик опять пожевал губами и неожиданно выдал следующее:

– Вы не должны его винить. Конечно, Йозеф иногда ошибается, и цена его ошибок велика. Однако представьте, что случилось бы, если бы он бездействовал.

Так, с меня хватит. Я сдернул фальшивый протез и снова нацепил повязку, и только потом поинтересовался:

– Кто такой Йозеф?

– Йозеф Менне. Так, по крайней мере, он представился мне тогда, в сорок шестом. Возможно, вы знаете его под другим именем.

– Давайте сразу договоримся. Я, как вы понимаете, не собираюсь причинять вам вреда. Но хотел бы услышать правду. Для начала, удостоверимся, что мы говорим об одном и том же… человеке. Тридцать пять-сорок лет, темные волосы с сединой. Невысокий, светлые глаза, серые или серо-голубые…