Помучившись несколько минут, Гербов, наконец, решился. Генерал, услышав приглашение, посмотрел на жену, как бы призывая ее в свидетельницы воспитанности детей, подал ей руку и последовал за Семеном, удовлетворенно поглаживая короткие усы.

Гербов, доведя генерала до столика, шепнул оторопевшему Лыкову, с повязкой дежурного на руке:

— Смотрите быстро — на полусогнутых! — и возвратился в актовый зал.

Здесь он разыскал Пашкова, отвел в сторону и насмешливо сказал:

— Эх ты, сидит с женой начальник учебного отдела, скучают, а ты сам не догадаешься подойти и пригласить их на чашку чая.

— Верно! — согласился Геннадий, удивляясь своей недогадливости.

— Только по имени-отчеству обращайся… — добавил наставительно Гербов.

… Володя Ковалев усадил Зину с мамой и Галю за столик и пододвинул вазы со сладостями:

— Кушайте, пожалуйста… А я сейчас принесу чай.

Еще в начале вечера многие воспитанники тревожились, разрешит ли генерал проводить гостей домой? Может получиться очень некрасиво: пригласить пригласили — и поздней ночью одних выпроводят на улицу, в темень. К Русанову то и дело подходили:

— Товарищ подполковник, попросите генерала…

— Товарищ подполковник, невежливо ведь… В другой раз не придут…

Наконец, Русанов направился к генералу.

Володя, разговаривая с Талей и Зиной, нервно поглядывал на дверь, за которой скрылся командир роты. Но генерал был сегодня удивительно сговорчив — он разрешил!

Делом трех минут оказалось сбегать в шинельную, затянуть ремень на шинели, разыскать вещи гостей.

Правда, Володя подал Гале сразу и галоши и шубку. Увидя ее лукавый прищур (словно ручеек веселый пробежал), еще более смутился, бросил галоши на пол вместе с шапочкой. Начал поднимать ее — и шубкой подмел паркет.

Подошел капитан Боканов:

— В вашем распоряжении — час, успеете? — негромко спросил он у Ковалева, но Галя услышала.

— Мы недалеко живем… — словно оправдываясь, сказала она.

Ну, добрый путь, — улыбнулся Сергей Павлович и отошел.

На улице свет из больших окон училища ложился на снег белыми полотнами. Сначала шли вчетвером. На углу Советской и площади Маяковского мама Зины сказала, обращаясь к Володе:

— Ну, молодой человек, надеюсь, вы сами доведете Галинку до дома, а мы здесь свернем направо.

Молодым человеком Володю назвали впервые в жизни, и он почувствовал гордость и какую-то неловкость от этого обращения.

Они распрощались. Разговор у Володи с Галей не клеился. Шли, немного сторонясь друг друга, старательно глядя под ноги.

— У вешалки это кто к нам подходил? — спросила, наконец, Галя.

— Наш новый воспитатель, капитан Боканов.

— Хороший?

— Кажется, — осторожно ответил Володя, — в общем, поживем — увидим…

— Вы в каком классе? — спросила Галя.

— В шестом, это, Галя, почти ваш девятый.

— Меня мама Галинкой зовет, — вырвалось у девочки, и она в смущении умолкла.

— Можно, я вас так буду называть?

— Можно, — тихо ответила она и ускорила шаг.

Они опять долго шли молча.

— Снег хрустит, будто кролик капусту жует, — сказала Галинка, прислушиваясь к хрусту и, тряхнув головой, словно сердясь на себя за скованность, спросила с задором:

— Вы всегда такой важный?

— Нет, только на Новый год, — рассмеялся Володя, и натянутость неожиданно исчезла. Ему стало легко и необыкновенно хороню: казалось, они давным-давно знают друг друга, и хотелось, чтобы этот путь был как можно длинней.

— Ну, тогда еще ничего, — смешливо посмотрела краешком глаз Галинка.

— Сегодня вечер самый замечательный!.. — вдруг сказала она и чему-то тихо засмеялась.

Володе захотелось сделать что-нибудь необыкновенное, рассказать о таком, что заставило бы Галинку смеяться и смеяться, но он ничего не мог придумать так, сразу, и спросил озорно первое, что пришло на ум:

— Вы знаете, как можно угадать настроение усатого человека?

— Н-н-ет, — удивленно протянула Галинка.

— У нас, в училище, есть капитан Зинченко, он верховую езду преподает. Так, если капитан закручивает правый ус вверх — значит доволен, а вниз его оттягивает — жди разноса…

Галинка фыркнула.

— Я думала вы ва-ажный-преважный, ну, как сам генерал, — протянула она. Ей и самой захотелось рассказать Володе что-нибудь о школе и, как всегда бывает между учениками, именно об учителях. Так обычно говорят о родителях дети, уверенные, что они уже взрослые — немного снисходительно и не зло.

— Наша математичка, Анастасия Ивановна, недавно вызвала меня к доске… за меня задачу решила, ну, прямо не давала мне слова вставить и сама себе четверку поставила.

— Н-е-е-т, наш «Архимед», Семен Герасимович, ни за что за тебя задачу не решит, — воодушевляясь, воскликнул Ковалев. — Ух, требует! И кричит и кричит, — а не страшно! Только вечно в перерыв въезжает. Сигнал, а он с трудом оторвет от доски руку с мелом, повернет к нам лицо (носик у него такой востренький — ну, прямо, знак радикала) и спрашивает, будто ушам своим не верит: «Это что, конец урока?». — «Так точно, товарищ преподаватель…». «Я вас на минуточку задержу…». — «Да мы с удовольствием». И правда, мы все математику любим… И Семена Герасимовича.