Каменюка подозрительно подумал: «с подходом», но в кресло сел, и оно ему очень понравилось — спинка высокая, а сиденье пружинит — как в кабине у шофера.

Полковник не спешил показывать «интересную вещь», и его все время отвлекали от Артема: то звонок по телефону, и Зорин отвечал, что на пленум приедет, то майор Веденкин, с которым он минуть пять говорил о лекции.

Каменюке все более нравилось вот так сидеть у начальника. Мальчишеским чутьем Артем чувствовал, что находится сейчас в штабе, откуда, как от сердца, растекается энергия по всему училищу, и ему приятно было, что такой большой командир, перед которым другие стоят, вытянувшись, который, как на поле боя, отдает приказания, принимает доклады, кивком головы отпускает людей, просматривает бумаги, звонит по телефону — что вот такой большой командир разрешил ему, Каменюке, запросто сидеть рядом и в этой кипучей жизни какое-то место отвел и ему. Артем однажды был у начальника политотдела, но тогда он чувствовал себя иначе и даже «нюни распустил», чего не мог себе потом долго простить. Интересно, начнет ли вспоминать полковник о том случае? Каменюка решил, что если это произойдет, он будет отмалчиваться и тогда вообще ни о чем не станет говорить.

Вошла женщина, начала просить полковника принять ее сына в училище. Достала из большой черной сумки бумаги о том, что она жена погибшего Героя Советского Союза, что ее сын хорошо учится в пятом классе, и все приговаривала — Я вас очень прошу… Он так мечтает…

Зорин внимательно выслушал ее и, сожалея, развел руками.

— Должен вас огорчить, у нас еще три года, до первого выпуска из училища, приема не будет. Единственное, что я могу посоветовать, наведайтесь к началу учебного года, воз можно, мы кого-нибудь отчислим за лень или недисциплинированность.

— Ну, на это надежда плохая, — печально сказала женщина, — не думаю, чтобы у вас такие нашлись…

— Бывает, — неопределенно ответил полковник, — всяко бывает. — И Артем, боясь пошевельнуться, напомнить о своем присутствии, притаился в кресле. Но женщина все же посмотрела в его сторону, как ему показалось, подозрительно и, горестно вздохнув, ушла.

Наконец, полковник запер дверь своего кабинета, возвратился к столу, прибрал на нем какие-то бумаги, папки и, подойдя к креслу Артема, спросил так, словно они уже век были знакомы:

— Ну, как жизнь, Тема?

У Артема вдруг, неожиданно для него самого, задрожала губы:

— Ничего…

Темой его называла только мать. Еще тогда… давно. А здесь все: «Воспитанник Каменюка, выйдите из строя», «Воспитанник Каменюка, вам в наряд». Сейчас это обращение, от которого он отвык, которое, казалось, ушло навсегда, застигло его врасплох и как-то сразу размягчило. И потом — у полковника были такие же густые, перекрученные брови, как у погибшего отца Артема.

Зорин сделал вид, что ничего не заметил, порылся в ящике стола, достал журнал «Пионер».

— Ты этот номер журнала читал?

— Н-нет, — тихо ответил Артем.

— Вот я тебе его и припас! — обрадованно воскликнул Зорин. — Здесь в конце есть объяснение, как сделать самоходный танк. Иди сюда, давай вместе посмотрим, потолкуем.

И, сблизив головы, они стали читать описание игрушки, прикидывать, какие материалы понадобятся.

История с исчезнувшими часами хотя и не переставала мучить Беседу неразрешенным вопросом: «Кто же?», но имела для него и то значение, что, обдумывая ее, он пришел к выводу: нельзя идти на поводу у событий, должна быть система воспитания. Слепые, инстинктивные действия от случая к случаю могут породить лишь чувство беспомощности.

Он решил каждый вечер намечать план на завтра. Почему учитель физики или математики обязан идти на урок с детально разработанным планом, продумывать, какие задачи решит, навыки привьет, а воспитатель может уклоняться от такой осмысленности труда? Сохраняя эти планы, легко будет в любое время восстановить, чем занимался месяц, год назад, увидеть, сбылись ли надежды и предсказания, последователен ли был в своих требованиях…

В небольшой книжке Алексея Николаевича появились записи:

10 марта. Принести Павлику книгу «Советский офицер» (особенно обратить его внимание на боевое товарищество). Спросить у Илюши, как здоровье тети. Написал ли он ей. Поручить ему и Дадико сделать скворешники. Показать Сене, как следует правильно подходить к начальнику. С Артемом — о его родителях, их честности. Проверить, выполнил ли он обещание не курить. На карте показать движение наших войск (последняя сводка).

11 марта. Побеседовать с Павликом, как он понимает слова Суворова: «Сам погибай, а товарища выручай». Принести в класс альбом Верещагина «1812 год». Артему дать поручение — сохранять запасные тетради, карандаши, ручки класса. Позаниматься на шведской лестнице с Дадико. Почему угрюм Максим? Спросить у отделения: «Что вы прочитали в последнем номере „Пионерской правды“?»

12 марта. Понравилась ли книга Павлику? Взять с собой в город Сеню (поощрение). Не перехвалил ли я Илюшу (он последние полгода топчется на месте в развитии)? Давать ему потруднее задания: встать на час раньше остальных, убрать класс; проверить исполнение. Поговорить с комсомольцами первой роты о братской опеке над моими. Короткая беседа с отделением; «Святость знамени». Перенять у Боканова: за пять минут до того как ребята начинают готовить уроки, подводить итог: успехи дня. Кратко ставить задачу каждому.

— Приблизительно через неделю после посещения Артемом начальника политотдела, вечером, Алексей Николаевич зашел в шинельную. Он начал было поправлять одну шинель, когда услышал странные звуки, доносящиеся из угла комнаты. Казалось, кто-то всхлипывает. И действительно, — это, скрывшись ото всех, дал волю своему горю Артем. «Все меня ненавидят;—думал он и чувствовал, как грудь разрывается на куски. — Только полковник Зорин по-человечески… Наверно, ему о часах еще не сказали… Нет, он все равно хороший. С ним поговоришь — и хочется лучше стать. Товарищ полковник, — мысленно обратился он к Зорину, — вот гад я последний буду, если обману, я вам слово даю исправиться».