— Ты мне не веришь.

— Не в этом дело. Я знаю, что ты говоришь мне правду, — ты бы не стал врать о таких важных вещах. Не тот ты человек.

Он кивнул, его губ коснулась легкая улыбка, и я поняла, что сказала больше, чем собиралась. В его глазах появился свет надежды — я не видела его с той ночи Осеннего бала, когда отказала ему.

Но больше всего меня волновало то, что я говорила правду. Балтазар в самом деле не стал бы мне врать в таком важном вопросе, даже если правду услышать нелегко. Он был надежным человеком — хорошим человеком. Хотелось бы мне быть такой же хорошей, ставить интересы других на первое место... и заслужить доверие Лукаса.

И тут я подумала: «Может быть, еще не поздно».

Вернувшись в школу по нашим следам, я помахала на прощание Балтазару и бегом поднялась в компьютерный класс. К счастью, дверь оказалась незапертой. Дожидаясь, пока компьютер загрузится, я вспоминала репродукцию «Поцелуя» Климта над своей кроватью. Те двое влюбленных обнимали друг друга целую вечность, они были двумя половинками одного целого, слившимися вместе в мозаике из розового и золотого.

Если ты кого-то любишь, нельзя, чтобы между вами встала ложь. Не важно, что произойдет. Даже если ты уже навеки потерял свою половину, все равно должен говорить только правду.

Дрожащими пальцами я набрала электронный адрес Лукаса и тему письма: «Ничего, кроме правды». И начала печатать, рассказывая все, что скрывала от него все это время. Быстро и просто, как могла, я рассказала ему, что в ту ночь случилось на самом деле. Что я вампир, родилась у двоих вампиров и обречена однажды стать такой же. Что в «Вечной ночи» полно вампиров, что школа существует для нас, чтобы обучать нас изменениям в мире и оберегать от людей, которые боятся нас, потому что не понимают. Что я укусила его в ночь Осеннего бала не потому, что желала причинить ему боль, а потому что очень хотела быть рядом с ним.

Слова лились потоком. По правде говоря, письмо получилось сумбурным; я никогда раньше не пыталась открыть эти тайны, поэтому то и дело повторялась, плохо излагала и задавала вопросы, не зная на них ответов. Но все это не имело никакого значения. Важно было только одно — наконец рассказать Лукасу правду.

В конце я написала:

«Я рассказываю тебе все это не потому, что хочу вернуть тебя. Я знаю, что не заслуживаю этого после того, что натворила, и хотя ты не подвергаешься никакой опасности в „Вечной ночи", думаю, ты вряд ли захочешь хоть когда-нибудь приблизиться к этой школе.

В основном я пишу, чтобы попросить: если ты еще никому не рассказал о том, что видел здесь, пожалуйста, не рассказывай. И не показывай никому это сообщение. Сохрани эту тайну ради меня. Если правда выйдет наружу, моим родителям, Балтазару и многим, многим другим угрожает опасность, и все это будет моя вина. Я не вынесу, если окажусь виноватой в страданиях других.

Я никому не сказала, что ты видел нас с Эриком на крыше, и поступила так, чтобы уберечь тебя. Ты можешь сделать то же самое в ответ, правда? Это все, о чем я прошу. Может быть, это больше, чем я заслуживаю, но речь идет не обо мне, а о тех, кто может сильно пострадать.

И еще я хочу, чтобы ты знал — я люблю тебя и считаю, что ты должен знать правду. Прости, что я так долго тянула. Но надеюсь, ты поймешь, что я на самом деле чувствую, и что для тебя это все-таки важно.

Я всегда буду тосковать по тебе.

До свидания, Лукас».

И быстро нажала кнопку «отправить», пока не передумала. Но как только я это сделала, меня пробила дрожь. А что если Лукас не послушается? Что если письмо не убедит его хранить молчание, а, напротив, только обеспечит его доказательствами?

Может, мне следовало сожалеть о сделанном, но я не жалела. Пусть Лукас мне больше не доверяет, я ему по-прежнему верила.

В общем-то я не ожидала от него ответа, однако ожидания и надежда — разные вещи. Весь этот день я проверяла почту, и следующий, и следующий, и в Рождество — когда могла ускользнуть от необходимости разворачивать подарки.

Ответа от Лукаса не было.

Новый год.

Ничего.

Я говорила себе, что стоило рассказать правду ради нее самой, и даже поверила в это. Но от этого мне не стало легче смириться с тем, что моя исповедь ничего не значила. Лукас ушел навсегда.

Когда в школу начали возвращаться ученики, я стояла на парадном крыльце, надеясь увидеть дружеское лицо. Я знала, что Лукас не вернется. Хотя мне то и дело казалось, что я его вижу, но это просто мое воображение играло со мной в жестокие игры. Я убеждала себя, что сегодняшний день окажется в своем роде поворотной точкой. Лукас не приедет, зато у меня не останется никаких сомнений, и, вместо того чтобы изводить себя бесплодными мечтами о том, как все могло сложиться, я взгляну в лицо суровым фактам и заставлю себя двигаться дальше.