— Уподобление тараканов песку я понял. Ты объяснил так поэтически. Но я до сих пор не понимаю, почему они боятся воды.

— Ах, какой сарказм в голосе! «Поэтически»! Да ведь это твоё объяснение! Ты разглагольствовал о сходстве тараканов и песка! И, чёрт побери всё на свете, ты оказался прав! Ведь эти мумрики и в самом деле состоят из песка!

— Что?..

— Плесни на них водой или разруби длинным лезвием — сразу оползут, осыплются. Да ты вспомни, как ругался Рашид, когда после каждой стычки с «тараканами» приходилось точить мечи. Но что всего хуже — они и плодятся-то, как тараканы.

… Рашид поднял голову — он разглядывал вычищенный клинок — будто его окликнули. Его сосредоточенное лицо: отрешённые глаза в угольной рамке ресниц, раздутые ноздри тонкого носа, выпяченные узковатые губы — внезапно заухмылялось, наверное, вспомнил хорошую шутку… Леон напрягся: кто сидит за плечом Рашида? «Взгляд» восстанавливал всю фигуру, огромную, полуголую, начиная с приподнятой руки, раздувшейся от демонстрируемых мышц в сетке синеватых жил, и заканчивая бритой головой…

— Вспоминаешь? — с любопытством спросил Брис.

— Бритый великан…

— Ты вспомнил Игнатия?

— Если Игнатий — тренированный атлет…

— … с маленькой лысой головёнкой! — любовно закончил Брис. — Мы всё смеялись над ним: откуда столько мыслей рождается, если в башке нет места для мозгов! На деле, конечно, получается просто зрительный эффект — маленькая голова на фоне накачанных мускулов… Игнатия ты вспомнил из-за Рашида? Они ведь дружат издавна, умудрились даже на сёстрах–погодках жениться.

— Не уводи — попросил Леон. — Мне очень хочется узнать всё сразу, но… Давай сядем, что-то с головой неладно. Ты сказал — у Рашида меч?

Они устроились на сиденье мотоцикла, бережно опрокинутого на песок. И песок вновь напомнил Леону, что он не до конца всё выяснил.

— Итак, «тараканы» боятся воды, потому что сделаны из песка. И всё-таки они могут то же, что и Вик, — гулять во времени или среди времени. Мне кажется, ты чего-то не договариваешь.

— Ты пришёл из мира устоявшихся понятий и представлений. Что-то здесь принимаешь как должное, потому что постепенно вспоминаешь. Что-то для тебя настолько парадоксально, что у тебя начинает кружиться голова. Леон я не врач и боюсь рассказывать тебе всё сразу.

— Да хоть один вопрос до конца прояснить! Мне кажется, голова болит не из-за избытка информации — из-за её нехватки.

— Ты не изменился. Всё те же дотошность и умение убеждать. Ну, хорошо. Именно ты сообразил однажды, что «тараканы» — материализованная иллюзия.

Леон молча смотрел на Бриса. Употреблённый им оксюморон хорош — для бредовых снов. Брис тоже молчал. Судя по вздрагивающим, нахмуренным бровям, искал приемлемую форму следующему объяснению.

Пока Брис собирался с мыслями, в шею Леона легонько ткнулось что-то твёрдое и тёплое. Леон осторожно повернул голову: Вик изо всех сил старался не уснуть и «клевал клювом». Искусственное крыло, едва глаза птицы подёргивались сонной плёнкой, тут же тянуло вниз и наверное, было не только неудобным, но и заставляло птицу мёрзнуть. Леон поднял ладонь, и Вик подцарапывающими шажками перебрался на его пальцы. Вынудить сокола вцепиться в мизинец, подобрать спадающее крыло и закрыть обеими ладонями приятно сухое птичье тельце — все эти действия заняли не более минуты. Вик обмяк и уснул.

— Когда «таракан» нападает, он может убить, — наконец сказал Брис. — Когда с ним бьёшься, под оружием чувствуешь твёрдое тело. Но когда смотришь сквозь него и видишь ту точку, которую «таракан» заслоняет, он… как бы это сказать точнее… он становится… миражом. Довольно сложная штука — уничтожать их таким образом… У тебя первый раз получилось случайно. У Рашида вообще не получается, он предпочитает оружие. Игнатий обычно запоминает место и дожидается, когда «таракан» перейдёт туда. Так, внимание, новое имя. Роман. Помнишь его?

Роман… По весомости имени можно было бы представить широкоплечего и добродушного человека, наподобие борца из старинного цирка. А перед глазами возник тщедушный смуглый парнишка, тонколицый и, кажется, очень ранимый.

— … И глаза всегда печальные, — вслух сказал Леон.

— Ага, печальные, всегда. Такое печальноглазое хулиганьё, — сказал Брис. На вид Роман романтичен (прости мне плохой каламбур). На вид он само воплощение мировой скорби. Но док Никита однажды поведал нам по секрету, что хотел бы в профилактических целях послушать сердце Романа. Послушал и сказал, что теперь даже клятва Гиппократа не может закрыть ему уста: у Романа сердца нет… Так вот, о Романе. Если ты вспомнил его, то вспомни и его прозвище — Полигон. Любое оружие он тут же осваивает — и осваивает идеально. Наши думают… думали… Нет — думают! — что это элементарная зависть к тебе. Вернёмся к нашим «тараканам». У Ромки фотовзгляд. Даже рефото. Он восстанавливает раз увиденную местность до мельчайших подробностей, а значит — одним махом всех «тараканов» побивахом. Как и ты. Слушай, командир, давай спать, а?

— Я ещё не знаю, кто я такой и зачем в этом городе, — упрямо сказал Леон.

Не менее упрямо Брис ответил:

— Ночи не хватит, чтобы всё объяснить. И вот что тебе я ещё скажу: кто ты такой, я расскажу по мере возможностей. Но зачем мы сюда пришли и как угодили в такой переплёт — ни словечка не пикну. А чтоб много не любопытствовал насчёт этого, скажу так: нет ничего подлее в мире, чем личная свара, перерастающая в общественную проблему. Причина нашего присутствия здесь, в этом… — он запнулся на мгновение, — настолько глупая, что выть и рычать хочется. Дерьмовая причина, откровенно говоря. Но это вежливая откровенность, Леон. Учти, вежливая только из-за твоей нынешней твоей неосведомлённости. Был бы ты в памяти, обложил бы я тебя трёхэтажным по–простецки и по–товарищески! В общем, спокойной ночи, командир!