Чипо греб, обливаясь потом и задыхаясь. Вспархивали морские птицы, обманутые лунным блеском. Подвижные высокие волны уже замедлили свой бег. Каждая из них стала ложем. Гребец и невеста вдруг затерялись, стерлись с поверхности воды там, куда ступила Майари. Ничего не слышно. Ничего не видно. Ничего не известно. Борьба Чипо за нее, за ее спасение. Но лишь один ковер из пузырьков, и больше ничего.

Головы солдат над стеною, словно отсеченные ею, поворачивались в такт колебанию тел двух удавленников. Косой луч лунного света стегал тела, когда раскачиваемые ветром огромные маятники попадали в яркую полосу влажного серебра; и это «туда-сюда» самоубийц повторяли головы солдат — огромные тени над темной стеною патио.

Капитан нагишом — только ботинки, чтоб не поранить ноги, только ботинки успел натянуть впопыхах, пошел, прикрывая рукой стыд, узнать, почему кричит часовой. А часовому, хоть он и не смыкал глаз всю ночь, почудилось, что его разбудили, когда он увидел болтающиеся под стропилами у самой крыши тела двух узников. Начальник, как был голышом, так и стоял, чертыхаясь, среди солдат, которые сбежались с ружьями наперевес на крики часового. Смачный плевок капитана. Плевок и сухое покашливанье подчиненных. Капитан снова прикрылся рукой и вернулся в свою беседку, скинув с размаху башмаки, с грохотом упавшие на каменные плиты. Часовой обалдело глядел на солдат. Солдаты глядели на часового. Тишина. Луна. Луна. Тишина. Длинные безжизненные тела, то светлые, то черные в тени. Они повесились на своих поясах. На поясах, которыми подвязывали штаны. У одного пояс был алый, у другого — зеленый. Колодезный холод в патио, холод камня колодезной закраины. Крысы шуршат. Уходят в лес. Луна на кровлях.

В беседке капитана вокруг настольной лампы разбросана шелуха света. Три круга тени, а в центре, за столом, он сам — от пояса до головы. Его рука. Пишет донесение. Зовет сержанта. Надо немедленно идти в Бананеру. Это не близко. А потом, на обратном пути — было бы очень кстати! — пусть разбудят телеграфиста и прикажут отправить срочную телеграмму.

— Плохо, что нет здесь судьи… — сказал он себе вслух.

Сержант услышал и ответил ему, что любой алькальд может составить акт о смерти, согласно закону. Голос сержанта отозвался в его ушах, как ответ самому себе. Но это сержант ответил. Ответил просто так. Очень хорошо. Правильно. Пусть сержант поедет в ближайший муниципалитет и приведет алькальда для составления акта. Сержант отправляется в путь. Он не может по- пасть в Тодос-лос-Сантос, не переходя реку. Вокруг такое сияние, что кажется, будто река течет, сжигая на своем пути леса, скалы и равнины. Движущийся поток огня, шествующий огонь, огонь, льющийся в море. Но алькальда не оказалось дома. Нет его — и все тут. Сержант стал допрашивать беременную женщину. Животу ее уже немало времени. На голове платок, лицо изможденное, одежда чистая, ветхая.

— Куда ушел алькальд? — спросил он ее.

— Ушел в столицу, потому что землю хотят у нас отобрать.

— Не отобрать, сеньора, а купить.

— Все равно, ведь мы ее не продаем. Если я у вас выторгую то, что вы не хотите продавать, я ведь отбираю это, отбираю, а не покупаю. Так-то… И так же считает дочка доньи Флоры Поланко, вдовы де Пальма.

— Вот что, сеньора, вам надо пойти со мной.

— Нет, я…

— Как «нет»?.. Ну-ка, пошевеливайтесь!..

— Я жена алькальда!

— Не перечьте! Идите-ка лучше добром. Если по своей воле не пойдете, погоню силой. Там вы расскажете капитану все, что знаете о дочке доньи Флоры… Если будете орать — хуже для вас; я все равно вас притащу, хоть за волосы, а доставлю… Марш вперед!.. Нечего охать!.. Марш!.. Прогулочка вам полезна… Небось не думали, что придется прогуляться… Такова жизнь. Вам полезно в вашем положении, а там расскажете шефу, что говорила девчонка, учившая не бросать земли, не продавать их…

— Ладно, пойду, если только ради этого… Ах вы звери…

Начинало светать. Луна, похожая на большое разбитое колесо, соскочившее с оси, погружалась во мрак, не имея сил катиться дальше, и падала вниз, стараясь сделать еще хоть один оборот. А с другой стороны — равнина, молочная, жаркая, уже залитая светом дня.

Сержант доложил капитану о новости, услышанной от жены алькальда.

Капитан, не вставая — за столом не было видно, что он сидел голый, накинув на плечи китель, — велел ввести женщину.

— Ваше имя…

— Дамиана я…

— «Я» это ваша фамилия?

— Нет, я Дамиана Мендоса…

— Замужем?

— Чего спрашиваете — ходить с таким грузом да не быть замужем…

— Сержант доложил мне, что вы видели девушку Майари, дочку доньи Флоры.

— Да, дней десять назад.

— Где вы ее видели?

— В моем доме видела. Она приходила в деревню, чтобы растолковать тем, у кого есть земля, мужчинам, что не по закону это — продавать землю тому рыжему, который сулит за нее золотые горы. «Если вы ее продадите, сказала, то потеряете на нее всякое право». И кроме того, посоветовала моему мужу — он ведь алькальд в нашем округе, — чтоб пошел в столицу правду искать, потому как не по-божески то, что затеяли рыжий человек, донья Флора да комендант, — этот, говорят, одной веревочкой с ними связан.

— Прекрасно, сеньора. Когда ваш муж вернется?

— А кто его знает? Он не говорил.

— Ну, так посидите пока под арестом здесь, с нами.

— Детки-то мои как же? Или вы думаете, что только это бремя бог на меня взвалил? — И она погладила рукой тяжелый живот.

— Ну, тогда сделаем так. С вами отправится солдат, и вы будете сидеть там, под домашним арестом.

— Я живу при муниципалитете…

— Значит, муниципалитет будет вам тюрьмой.

— Вы — начальник, раз так велите, надо подчиняться. Какой солдат поведет меня?

— Сержант скажет…

— Ликера лимонного выпьете, шеф?

— Пожалуй. Вам, сержант, придется пойти в другую деревню, ведь не всех же алькальдов понесло в столицу по совету исчезнувшей сеньориты.

— Он, наверно, двинул в столицу, чтоб накрутить там всех против гринго. С другой стороны, я рад. Верзила гринго мне не по нутру. Думает, он тут царь и бог.

— Но ведь он жених, а она водит его за нос.

— От этого мужчин только еще больше разбирает, шеф.

Настоящим пепелищем выглядела деревушка, куда уже далеко за полдень прибыл сержант. Утро было прежарким, а в этой дыре с тремя глинобитными домами и кучей хижин зной просто испепелял. Бешено лающих собачонок — тучи, что правда, то правда. Мошкарой сыпались они из-за тростниковых и живых изгородей, из щелей в каменных оградах, отовсюду, где были жилища. Но и в Буэнавентуре не оказалось алькальда.