— Да нет же! — воскликнул я.

— Ты считаешь, что унизительно выглядеть как девочка, потому что унизительно быть девочкой.

— Для Тома — да, потому что он — мальчик.

Джули глубоко вздохнула и заговорила так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы разобрать слова.

— Девочкам можно носить джинсы, и рубашки, и ботинки, и коротко стричься, потому что мальчиком быть хорошо. Если девочка выглядит как мальчик, она как будто поднимается на ступеньку выше. Но ты считаешь, что для мальчика обидно выглядеть как девочка, потому что втайне веришь, что обидно быть девочкой. Почему еще ты можешь считать, что для Тома унизительно надеть платье?

— Потому что так и есть, — с угрюмым упорством ответил я.

— Но почему? — хором спросили Джули и Сью.

И прежде чем я успел ответить, Джули продолжила:

— Если я завтра надену в школу твои брюки, а ты наденешь мою юбку, сам понимаешь, над кем из нас двоих будут смеяться, на кого будут показывать пальцем.

Изображая, как это все происходило бы на самом деле, она перегнулась через стол и ткнула в меня пальцем:

— «Вы только посмотрите на него! На кого он похож! Он выглядит как… как… Как девчонка!»

— «И посмотрите на нее, — подхватила Сью, указывая на Джули, — В этих брюках она выглядит как… как… как настоящая красавица!»

Тут мои сестры расхохотались так, что рухнули друг другу в объятия.

Спор наш так и остался теоретическим. Вскоре после этого Том однажды, вернувшись из школы, вручил нам длинное письмо для мамы от своей учительницы. Пока мы со Сью втаскивали в ее спальню обеденный стол, мама читала нам отдельные фразы из этого письма. «Том — украшение нашего класса». Эту фразу она с гордостью повторила несколько раз. Еще ей понравилось: «Он прекрасно воспитан и, несомненно, одарен».

В тот день мы решили перенести мебель из столовой в спальню, раз уж все равно здесь едим. Кроме стола я принес наверх два маленьких кресла, теперь в спальне оставалось совсем мало места. Чтение письма утомило маму, она откинулась на подушки, сжимая в руке очки, и письмо соскользнуло на пол. Сью подобрала его и положила обратно в конверт.

— Когда я встану, — сказала ей мама, — мы, прежде чем нести мебель обратно, все в столовой переделаем.

Сью присела к ней на кровать, и они заговорили о том, какие цвета больше подойдут к столовой. Я сидел, облокотившись на стол. Жара стояла страшная, хотя время перевалило далеко за полдень. Оба окна в спальне были широко распахнуты. Снаружи доносились голоса детей, играющих в лабиринте заброшенных домов дальше по дороге, — невнятный гомон, порой прерываемый пронзительным выкрикиванием чьего-нибудь имени. По комнате кружились мухи, одна из них ползла по ручке моего кресла. Джули загорала у себя на горке. Том играл где-то на улице.

Мама заснула. Сью взяла у нее из руки очки, спрятала их в футляр, положила его на прикроватную тумбочку и тихо вышла. Я сидел, прислушиваясь к дыханию спящей матери. Во сне она тихонько посвистывала носом. То, что обеденный стол оказался в спальне, было для меня слишком необычно — я не мог просто так уйти. В первый раз я заметил на его крышке под темным лаком черные древесные кольца. Я положил руки на его прохладную поверхность. Здесь стол казался каким-то особенно реальным, я уже не мог вообразить его внизу. На кровати мать коротко, с каким-то всхлипом сглотнула, словно ей снилось, что хочется пить.

Наконец я встал и, зевая, подошел к окну. Надо было еще сделать домашнее задание, но совсем скоро начинались летние каникулы, и о школе я больше не думал. Даже не знал, пойду снова в школу осенью или, может быть, займусь чем-нибудь еще. Снаружи Том с каким-то своим ровесником тащили по улице старую шину от грузовика, они завернули за угол и скрылись из виду. Меня удивило, что они тащат ее, а не катят, и от этой мысли я вдруг почувствовал, что очень устал.

Я уже хотел снова сесть за стол, когда меня вдруг позвала мать. Я подошел и присел к ней на кровать. Она улыбнулась и коснулась моей руки. Я отдернул руку и спрятал ее между коленей. Было страшно жарко, я не хотел, чтобы меня трогали.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Ни о чем, — вздохнув, ответил я.

— Ты поел?

Я кивнул.

Она попыталась погладить меня по плечу, но я сидел слишком далеко.

— Надеюсь, ты найдешь себе работу на каникулах и заработаешь немного карманных денег.

Я проворчал что-то невнятное и на миг повернулся к ней. К ее глубоко запавшим глазам я уже привык, но только сейчас заметил, что они окружены огромными темными кругами. Волосы у нее поседели и поредели, несколько волосков лежало рядом на подушке. На ней была ночная рубашка, а поверх нее — серовато-розовый кардиган, один рукав его вздулся на запястье: в рукавах мама держала носовые платки.

— Сядь поближе, Джек, — попросила она. — Я хочу тебе кое-что сказать — так, чтобы никто больше не слышал.

Я придвинулся поближе, и она положила руку мне на плечо.

Минута или две прошли в молчании. Я ждал со скукой и подозрением, опасаясь, что ничего хорошего не услышу: пожалуй, снова заговорит о том, как я выгляжу, или о пинтах потерянной крови. Если так, я просто встану и уйду. Но наконец она сказала:

— Скоро мне придется уехать.

— Куда? — машинально спросил я.